Сен-Жермен его радовал хорошо налаженной домашней жизнью: целый дом вместо двух тесных комнаток в Пале-Рояле, нарядная розовая спальня, где он чувствовал себя так уютно и где Шарлотта расставила все так, как ему нравилось; лакомые блюда Матильды и великолепное вино из погреба, за который отвечал знаток Мерлэн; долгие беседы с мадемуазель Леони, умевшей как никто развлечь собеседника; игра в шахматы с господином Исидором, который продолжал гостить в Сен-Жермене, так как до завершения каталога было еще весьма далеко. Адемар охотно подменял мадемуазель Леони, помогая Исидору, сидел и писал вместо нее. Знал бы он, что сидит на том самом бриллианте, который уже привык считать несуществующим! И еще ему нравился этот дом, потому что там была Шарлотта — да, Шарлотта, и с ней он любил совершать прогулки и болтать в уголке у камина или в саду. Она относилась к нему как к старшему брату, а не как к мужу, а он, не слишком расположенный к утехам плоти, тем более после того, как вкусил содомского греха, находил чрезвычайно приятной возможность любить кого-то платонически. Платоническая любовь не утомляла плоть и радовала душу.

Обитатели особняка Фонтенаков тоже привыкли и привязались к Адемару. Он уже не был им в тягость, и мало-помалу разобравшись, какие беды грозили молодому человеку в той порочной жизни, какую вели друзья герцога, все беспокоились, когда он уезжал, и торопили его с возвращением, опасаясь, как бы он не проиграл то немногое, что у него осталось после продажи особняка в Париже и наследственных земель. Адемар, к несчастью, оставался страстным игроком и чаще проигрывал, чем выигрывал, и мирный безик и шахматы не могли заменить ему напряжения хоку и фараона. Шарлотта, заплатив уже несколько его долгов, по счастью не слишком больших, не могла быть спокойна за его будущее.

Филипп де Лоррен благодаря острому чутью догадывался о происходящих в друге переменах и решил на некоторое время не втягивать Адемара в особенно сомнительные похождения. Однако вовсе не потому, что щадил его, а потому, что не хотел выпускать Адемара из рук, не хотел отдаляться от дома Шарлотты, чувствуя, что дом продолжает хранить свою тайну.

Поэтому в этот вечер он решил устроить сначала веселую пирушку у Куафье, а потом отправиться в Оперу полюбоваться ногами танцоров. Кабаре было известно уже полвека. Поначалу в заведение стекались любители хорошеньких девушек и хорошего вина. В него охотно захаживали господа поэты, завсегдатаи салонов прециозниц в Марэ.

Пойдемте-ка к Куафье

Или к «Малютке мавру»,

Веселье нам дороже

Венка из лавров!

Эту незатейливую песенку распевали Вуатюр, Сен-Аман и другие служители музы Эрато. Сыновья Куафье решили удалить из своего заведения девиц, от которых только и жди что скандала, зато обратили больше внимания на винный погреб и изысканность кухни, надеясь привлечь публику познатнее и побогаче рифмоплетов былых времен.

Шевалье с друзьями были приняты не только с почтением, какое предполагала их знатность, но и с оттенком сердечности, приберегаемой для лучших клиентов. Грузный мэтр Клод Куафье, хозяин и главный повар, в белоснежном крахмальном переднике лично проводил дорогих гостей во второй зал, предназначенный для особенной публики. Там, где по переданной слугой из Пале-Рояля записке был уже накрыт лучший стол у горящего камина, и в этом камине не видно было ни вертелов, ни другой какой-либо кухонной утвари. Оставить этот стол для дорогих гостей было делом нелегким — многие хотели устроиться именно там. Но Куафье поставил на стол табличку с надписью: «Для герцога Орлеанского, брата Е. В. короля», и это помогло — посетителям приходилось занимать другие столы.