Когда слуги распахнули створки дверей, у всех вырвался вскрик восхищения и изумления.

Семнадцать огромных, закругленных сверху окон смотрели в парк, на подсвеченные фонтаны и Большой канал. Напротив каждого окна была арка, и в эти семнадцать арок было вставлено триста шестьдесят граненых зеркал, которые отражали великолепие парка и убранства галереи. Потолок сиял великолепными росписями Лебрена, посвященными победам Людовика. С потолка свисали двенадцать хрустальных люстр и две серебряные с каждого края, играя огнями и сияя, словно огромные бриллиантовые подвески. Света и игры люстрам добавляли две тысячи свечей, горевших в серебряных торшерах, жирандолях и канделябрах, украшенных купидонами и сатирами. На паркете из драгоценных пород дерева лежали два белых ковра Савоннери с растительным орнаментом и золотыми солнцами посередине, перекликаясь с белыми с золотой вышивкой занавесями, висевшими вдоль окон. В промежутках между окнами стояли в серебряных ящиках апельсиновые деревья, распространяя вокруг чудесный аромат. Столики, консоли, кресла и табуреты — все было серебряным. А в начале и в конце галереи были установлены четыре статуи из белейшего мрамора — две Венеры и два Аполлона. Каждый входил в эту чудо-галерею на цыпочках, словно в святилище, с ощущением, будто входит внутрь огромного сверкающего бриллианта.

Бриллиантами был украшен черный бархатный камзол короля, а самый крупный мерцал и переливался на его шляпе.

Оказавшись рядом с живым воплощением солнца, брат короля, хоть и был одет в великолепный наряд из перламутрового атласа с пуговицами из розовых бриллиантов, почувствовал потрясение — его даже пронял холодок восторга, и он просто не находил слов. Замерла в восторге и его жена, герцогиня Елизавета, по-детски покусывая палец, она улыбалась во весь рот, счастливая увиденной феерией. Невидимые скрипки господина Люлли услаждали слух чудесной музыкой.

Согласно установленной иерархии, придворные одни за другими подходили приветствовать короля, выражая свое потрясение и восхищение, на этот раз совершенно искренне. Только слепец мог остаться безучастным к подобному чуду. Людовик улыбался, выслушивая похвалы: он был весьма чувствителен к фимиаму, который воскуряли его шедевру.

Внезапно герцог Орлеанский с недоумением сказал:

— Как может быть, что до сих пор нет мадам де Монтеспан? Уж не заболела ли она?

— Я уверен, что она здорова. О болезни она бы нас предупредила. Просто-напросто опаздывает... как обычно!

Но мадам де Монтеспан была здесь — в платье из синего атласа с золотыми блестками, подчеркивающем белизну ее кожи, с одним-единственным букетиком из аквамаринов, приколотым у выреза, и браслетами с такими же аквамаринами на запястьях, — она была великолепна. Сопровождал ее удивленный шепот толпы, но относился он не столько к ней, сколько к молодой женщине, которую она держала за руку и вела к королевскому трону.

Пепельные волосы, бледное точеное личико, платье из черного бархата с белокипенными кружевами, три нитки жемчуга на стройной шее — такой предстала Шарлотта перед королем и, опустив глаза, сделала реверанс. Маркиза не выпускала руки своей подопечной, и в наступившей тишине ее красивый низкий голос прозвучал особенно громко.

— Угодно будет королю принять меня в число своих министров, потому мне удалось то, что не сумели сделать они? — спросила маркиза весело. — С чувством живейшей радости я сопроводила к Вашему величеству мадам де Сен-Форжа, которую считали исчезнувшей.