— Какое бесстыдство! И куда же вы пошли? Нашли место в каком-нибудь монастыре?

— Почему вы решили, что монастыри мне по вкусу больше, чем вам? Нет, я хотела восстановить справедливость. Я взяла свой узелок и отправилась в Париж. Пошла прямо в Шатле, надеясь повидать господина де ла Рейни. Хотела поговорить с ним о том, что прятала Клио за складками свой римской туники. Но его не было на месте, и вернуться он должен был только на следующий день к вечеру. Мне посоветовали обратиться к его помощнику, так сказать, к его правой руке. Господин главный полицейский оказался многоруким, как индийский бог. Мне назвали адрес, и я добралась до улицы Ботрей. Его помощник не только меня внимательно выслушал, но и, сжалившись, полагаю, над моей худобой, предложил у него остаться. Ведь я, чтобы не тратить своих скудных средств, шла из Сен-Жермена пешком и в дороге почти ничего не ела. Поэтому, когда пришла в Париж, у меня остались лишь кожа да кости. Предложение было таким благородным, а все вокруг таким... безотрадным, что я согласилась. Мы с ним подружились. А со временем я стала относиться к нему как к сыну, которого мне не выпало счастья иметь.

Сердце Шарлотты на секунду замерло. Предчувствие подсказало ей, чье имя она сейчас услышит, и услышать его ей было страшно. И все-таки тихо, почти шепотом она спросила:

— А как его зовут?

Мадемуазель Леони заметила, как изменилась в лице ее юная кузина, но ответила очень спокойно:

— Комиссар Альбан Делаланд. Предчувствие не обмануло Шарлотту, но удара не смягчило. То ли стон, то ли всхлип вырвался у бедняжки из груди, и она поспешила прикрыть глаза, тщетно пытаясь скрыть слезы, которыми они сразу же наполнились. Шарлотта вскочила, охваченная неудержимым желанием куда-нибудь убежать, но мадемуазель Леони крепко обняла ее и усадила обратно в кресло с недюжинной силой, какой, казалось, от нее трудно было ожидать.

— Останьтесь, Шарлотта! Мы не виделись много-много лет, но я люблю вас с той же нежностью, с какой любила прежде. Как только мы увиделись, я поняла, почувствовала, что у вас слишком тяжело на сердце. Я хочу помочь вам. Хоть как-то облегчить ваши страдания...

— Я... Я не могу...

— Вот увидите, вам станет легче. Мы здесь с вами одни, нас никто не слышит. Только что я произнесла имя...

— Не повторяйте его, прошу вас!

— Почему? Он причинил вам боль?

— О нет! Но мне больно его слышать... Оно для меня как кровоточащая рана... Не произносите его больше при мне. Никогда!

Шарлотта закрыла лицо руками и разрыдалась. Мадемуазель Леони молча смотрела на нее. «Как? И она тоже?» — подумала мадемуазель. Отчаяние Шарлотты напомнило ей об отчаянии молодого человека, свидетелем которого она была совсем недавно. Альбан, выпив залпом бутылку вина, схватился за голову, и по лицу его потекли слезы. Шарлотта не пила спиртного, но если оно уменьшает душевную боль, стоило пожалеть об этом... Мадемуазель Леони не понадобилось много времени, чтобы сообразить, что причина страданий и одинаковых просьб у Альбана и у Шарлотты одна. Не дожидаясь, пока юная дама потребует от нее клятвы никогда больше не произносить при ней имени Альбана, она встала со своего кресла, взяла табурет, села рядом с Шарлоттой, обняла ее за плечи и вместо бесполезных утешений сказала:

— Я расскажу вам одну историю. Случилась она в конце прошлого года. Если не ошибаюсь, числа 28 декабря. В тот вечер я, как всегда, была занята домашними хлопотами, как вдруг скрипнула дверь, — это вернулся... мой домохозяин. Вернее, кто-то похожий на него, скорее призрак, чем живой человек. Он уселся за стол, уронил голову на руки, и слезы потекли у него из глаз рекой. Потом он достал бутылку вина, опустошил ее до последней капельки, опять уронил голову на стол и заснул мертвым сном.