— Ты только погляди на себя, — проговорила Флавия, пытаясь сдержать улыбку. — Гляди-ка, как ты врешь. Невероятно — как это у тебя легко выходит, ни чуточки не задумываешься.

— Я на грани отчаяния, — ответил Лоример. — А что касается двуличия, то, мне кажется, ты сама могла бы давать мне уроки.

Проворная молодая женщина в наушниках прокричала:

— Сцена сорок четвертая! Сцена обеда! Репетиция!

Флавия поднялась и сказала:

— Это меня. Знаешь, я больше не смогу с тобой встречаться, все стало слишком сложно. Есть вещи, о которых я не говорила… Прощай.

— О чем ты мне не говорила?

Лоример последовал за ней к съемочной площадке. Талия на юбке Флавии была занижена и обшита оборками, и эти оборки раскачивались при движении бедер. Лоример ощутил столь мощный прилив вожделения, что рот его наполнился слюной.

— Флавия, нам нужно…

— Уходи, Лоример.

— Я позвоню тебе.

— Нет. Все кончено. Все слишком сложно, слишком опасно.

Они оказались на съемочной площадке, где какой-то краснолицый пожилой мужчина одновременно разговаривал по мобильному телефону и указывал актерам, кому какое место занимать за обеденным столом.

— Флавия Малинверно, — позвал он, — ты садись вон туда, дорогая. Скажи этому ленивому ублюдку, пусть подгребает сюда, — ему пора командовать съемками.

Флавия взглянула через плечо на Лоримера, который все еще стоял позади нее.

— Чарли, — сказала она краснолицему, — мне кажется, этот малый меня преследует.

Краснолицый Чарли преградил путь Лоримеру и, закончив разговор, захлопнул крышку телефона. Взгляд Лоримера следовал за Флавией, садившейся в это время за стол.

— В чем дело, парень? — В голосе Чарли звучали подозрительность и угроза; ясно было — этот человек привык, чтобы ему повиновались.

— Что? Да я из компании «Бонд», ищу Фреда Глэддена.

Тут Лоример услышал, где можно найти Фреда Глэддена, после чего ему пришлось уйти. Обернувшись напоследок, он увидел, как Флавия болтает и смеется с актером, сидящим рядом, и почувствовал сладковатый укол ревности. Кое-чего он добился, но этого было недостаточно — так, сущий пустяк по сравнению с тем, о чем он мечтал.

Он вышел из больничного электрического тепла и неестественно яркого света, окунувшись в жемчужно-тусклую серость чизвикского утра — низко бродившие тучи словно фильтровали свет, лишая его тени, — и сразу же почувствовал гнет уныния, как будто его карманы внезапно оттянули булыжники. Он чувствовал, как внутри него растет слепая злоба на Хогга, и осознал, с некоторой оторопью, что только известие о смерти отца побудило Флавию сказать ему хоть несколько слов. Так Богдан Блок сослужил сыну свою последнюю службу — уже из загробного мира. Это одновременно отрезвляло и вселяло стыд: он выболтал свою новость не раздумывая, но ведь именно такой новостью нужно было поделиться с женщиной, которую любишь, — разве не так? Он был уверен: тень Богдана Блока, где бы она сейчас ни витала, не осудила бы его.

— Спасибо, папа, — произнес он вслух, сразу обратив на себя внимание нескольких любопытных, — я перед тобой в долгу. — И побрел к своей поджаренной «тойоте» почти пружинистой походкой, ломая голову над тем, что скрывается за словами Флавии «слишком сложно, слишком опасно». Сложности можно преодолеть, а что до опасностей — так их в его жизни хоть отбавляй.

132. Коричневые ботинки. Помню, однажды я решил, что подловил Ивана. На нем был ворсистый твидовый костюм цвета зеленых соплей и черные грубые башмаки.