Иван Диодорович угрюмо размышлял, что ещё сказать Аплоку.

— До промыслов Арлана ближе и безопаснее добраться из Сарапула. В Сарапуле — красные, и у них свои пароходы есть.

Аплок дёрнул плечом, словно поёжился от холода:

— Бригада Овсеенко вряд ли удержит Сарапул. Овсеенко нам не поможет. И прекратите упадничество, капитан.

— Ненадёжный он, — злорадно заметил Ганька. — Рискуем, товарищ Аплок.

Аплок посмотрел на него с усталостью и неприязнью.

— Исполняйте, — обронил он Нерехтину. — Кстати, не забудьте закрасить новое название вашего буксира.

03

Отвал назначили на раннее утро. Иван Диодорович лежал на койке и в темноте под тихий плеск воды размышлял, не помолиться ли, чтобы завтра господь уберёг его пароход от снарядов «Русла»? В дверь постучали.

В коридоре, тускло освещённом керосинкой, стоял старпом Серёга Зеров, а рядом с ним — человек в кожаной военной форме и с саквояжем в руке.

Он небрежно прикоснулся двумя пальцами к потёртой фуражке.

— Военлёт Свинарёв. Прошу разместить меня в отдельной каюте.

— Откуда же я её возьму? — удивился Нерехтин.

— Не могу знать, товарищ капитан, — ответил гость.

Светлые глаза у него сидели близко к носу, будто бы так лётчику было удобнее выглядывать из-за борта кабины во время полёта.

— А на барже с матросами вам не по чести? — спросил Нерехтин.

— Я должен занимать отдельную каюту, — спокойно повторил военлёт.

Иван Диодорович хмыкнул и посмотрел на Серёгу.

— Стешкину, значит, — вздохнул Серёга.

Команда «Лёвшина» теснилась в кубрике, артиллеристам и пулемётчикам отдали трюм, сколотив там нары, и кают для военлёта на буксире не было — кроме разве что каюты Стеши. Раньше этот закуток возле гребного колеса служил каптёркой боцмана. Снятую с «Медведя» Стешу Иван Диодорович принял в матросы и приказал Панфёрову перетащить барахло из каптёрки в форпик — нехорошо, если баба поселится в кубрике с мужиками, пусть живёт наособицу. А теперь, похоже, придётся Стешку турнуть.

После гибели «Медведя» Стеша была как мёртвая. Её поразила не смерть Севастьяна, а взаимная ненависть братьев-капитанов. Севастьян и Дорофей вроде любили её, Стешу, но без колебаний швыр нули в костёр старой вражды. И во что же тогда ей, Стеше, верить? На что надеяться, если даже любовь не осилила жажду первенства и мести? Кому она, Стеша, нужна, кроме сына?

— Прости, дева, — виновато сказал Нерехтин. — Хрен знает, откуда этот летун приземлился… Мы тебя проводим в кубрик и команду вразумим.

Вещей у Стешки был только жалкий узелок — всё утонуло на «Медведе». Серёга Зеров хотел взять этот узелок, но Стеша не заметила его порыва.

В кубрик спускалась железная лесенка; из проёма доносились невнятные голоса внизу, будто в кубрике ругались, проиграв в карты. В подвешенных к бимсам керосинках фитили уже пригасили на ночь, и низкое помещение тонуло в полумраке, но машинисты, кочегары и матросы не спали — торчали на своих нарах, как взъерошенные куры на насестах, и разговор у них, похоже, был на нерве. Серёга поднял руку и подкрутил одну лампу поярче.

— О чём спор после отбоя? — спросил он.

— Есть о чём… — недовольно ответил кто-то.

Серёга сделал вид, что не замечает непорядка.

— Ребята, Степанида к вам переходит, — сообщил он. — Девяткин, сбегай к боцману, принеси холстину какую… Мы Стешке уголок выгородим.

— Это польза, — с озлоблением согласился из темноты матрос Колупаев. — Побалует нас бабочка перед завтрашним.

— Тебя, Колупаев, я щас по зубам побалую, — тотчас пообещал Серёга.