Когда Ляля оказалась рядом, Мамедов с трудом поднимался на ноги.

Ляля впилась взглядом в лицо мертвеца — узкое, с тонкими усиками.

— Ейиб ытырян ты, Йозеф… — угрюмо просипел Мамедов.

— Вы его знали? — сразу спросила Ляля.

— Шайтан эго знал.

Хамзат Хадиевич не злился на того, кто пытался его убить. Работа есть работа. Куда больше его оскорбило вероломство Поляка, который, получив свободу, сразу послал к освободителю убийцу, чтобы исправить свой промах.

— Вам помочь дойти до затона?

— Мнэ? — искренне удивился Мамедов. — Здэс нэ я умэр, мылочка.

Ляля шарила по нему глазами, будто встретила первый раз. Этот азиат — дикарь, свирепый троглодит. Под обликом человека в нём скрыто животное с беспощадной жаждой жизни и прожорливостью наслаждений. Ляля подумала: приручить такое чудовище — значит сравняться с ассирийскими деспотами, что выгуливали на поводках косматых львов из пустынь Месопотамии!

Ляля ощутила себя Клеопатрой, так восхищавшей её Гафиза; уверенно, как царица, она обвила рукой шею Мамедова и поцеловала его.

— Нэ сэчас… — отстраняя Лялю, устало сказал Мамедов.

Он выгреб из кармана труху раздавленного пряника и высыпал на землю.

11

В Чистополе армада беженцев значительно сократилась, поэтому всего за один ходовой день флотилия сумела сделать мощный бросок — сразу до Святого Ключа. И здесь Роман не мог не вспомнить Ксению Алексеевну.

Хозяйку и её сына похоронили прямо у дома среди клумб. Могилы уже просели под осенними дождями. Стоя перед двумя крестами без надписей, Роман гадал, который из них — над ней?.. Наверное, левый, с пучком цветов. Хозяйку дворня знала больше и скорбела сильнее. Парк почти облетел, кресты и могилы были облеплены палой листвой. В ночной тьме шумел сырой ветер. Бесприютно светились окна дачного терема — голые, без занавесей. Дворня хоть и печалилась, но разворовала портьеры, постельное бельё и посуду. Дом остался сам не свой без Ксении Алексеевны… Как она украдкой бросила перед спальней на пол веточку шиповника… Однако горечь для Романа почему-то была приятной. Судьба поделила несправедливо: Ксении — могилу, Роману — ящики с золотом. Но Роман против этого не возражал.

В доме Стахеевых адмирал Старк проводил совещание командиров. Присутствовали офицеры штаба, капитаны семи бронепароходов — восьмой нёс караул на рейде, капитаны трёх вспомогательных судов и плавбатареи, а также начальник каравана беженцев. Несколько стёкол в окнах гостиной были разбиты, и Роман слышал гневный голос Петра Петровича Федосьева:

— Я понимаю, что спасение гражданского населения — наш долг, но ведь мы, Юрий Карлович, воинское соединение! Мы должны сражаться! Если мы не начнём громить красных, то какой смысл в спасении гражданских?

— Пётр Петрович, увольте нас от очевидной морали, — это заговорил начальник штаба Смирнов. — У вас есть конкретные предложения?

— Есть! Я предлагаю дать бой на перевале против устья Танаевской воложки! Мы сможем атаковать растянутый строй большевистских судов с борта! Кроме того, если поставить здесь, на даче, несколько дальнобойных орудий, мы накроем врага на Сентяковском плёсе!

Горецкий передвинулся ближе к окнам. К дачному дому он явился не из лирических побуждений, а по конкретной причине: узнать планы флотилии.

Ещё сегодня утром Роман мог бы на «Кологриве» уйти к промыслу, но, обдумывая действия, он понял, что не подготовился. Где будет находиться флотилия, когда он выберется с промысла обратно на Белую? Это важно. Если большевики, преследуя Старка, отправятся вверх по Белой, он, Роман, может оказаться у красных в тылу; его возьмут в плен, и весь план сорвётся.

— Я вижу, господа, что многие из вас разделяют мнение Петра Петровича, — доносился из окон голос Старка.