Яшка смахнул слезу, растроганный нарисованной картиной.

— Ты сам свистишь — не переслушать! — покачала головой Стешка.

Катя смеялась. Перчаткин казался ей бесконечно милым — да и все люди на «Лёвшине» сейчас казались Кате хорошими, славными и добрыми.

— Шуруй давай за котлами, злодей! — сердито велела Перчаткину Стешка. — А то от жалости сама тут за тебя замуж выйду прямо на камбузе.

Перчаткин убрался — и пропал.

Стеша и Катя начистили ведро картошки, а Перчаткин так и не вернулся.

— Пьёт, видно, с матроснёй, — предположила Стеша и потянулась, прижав руку к пояснице. — Ох, спина затекла… Всё, Катерина, вахте шабаш! Ступай спать, а этого хитрого беса я утром заставлю котлы языком выдраить!

…Катя проснулась глубокой ночью от неловкого движения Михаила — они еле умещались вдвоём на узкой койке. Катя приподнялась, рассматривая князя. Его лицо казалось усталым даже во сне. Катя подумала, что это очень тяжело — всегда держать оборону от жизни, чтобы сохранить себя в какой-то никому не понятной чистоте. Но Миша не сдавался. В этом и было его неяркое человеческое достоинство. Катя сползла с койки, прикрыла Михаила одеялом — в каюте было зябко, и осторожно поцеловала в мягко-колючую скулу.

Она вышла на пустую корму буксира и встала у борта, сжимая планширь. Огромное пространство реки дышало в лицо влажным холодом. В разрывах облаков, дымно подсвеченных луной, сверкали мелкие северные звёзды. Вода тихо плескала под обносами парохода. Где-то в селе гавкали собаки. Катя ощущала, какая она горячая среди этого остывающего мира. Она задыхалась от тёмного простора, от свежести, от обладания своей жизнью — своим телом, своей душой, своим бесконечным и прекрасным будущим.

Откуда-то из железной утробы судна донеслись взволнованные голоса — команда опять о чём-то спорила в кубрике. И спорила всерьёз. Катя была так переполнена сильным и светлым чувством, что пошла к проходу в кубрик.

У трапа уже был Михаил. Он тоже услышал ругань.

— Катюша, не ввязывайся, — негромко попросил он.

Конечно, Михаил оберегал её — так, как научился, как привык.

— Не бойся! — улыбаясь, шепнула Катя в ответ.

Она справится с любыми трудностями, она сама защитит Михаила.

В кубрике собрались все, кроме капитана и двух вахтенных. Пришли даже Осип Саныч Прокофьев и Стеша. Кто сидел, кто стоял. Почти касаясь головой стального бимса, над людьми возвышался рослый Серёга Зеров.

— Он нам чужак!.. — будто огрызался матрос Колупаев.

— Дак кажный ведь из нас чужаком когда-то был, — возражал штурвальный Дудкин, парень добрый и миролюбивый.

— Он шулер! — Подколзин, помощник машиниста, едва не плюнул.

Маленькие, тусклые иллюминаторы кубрика, закрытые снаружи листами брони, порождали ощущение слепой безнадёжности.

— Что случилось, Сенечка? — тихо спросила Катя у Рябухина.

— С Яшкой Перчаткиным беда, Катериночка Митревна! — зашептал ей в ухо Сенька. — Яшка-то в избе с балтийцами в карты играть сел, да и ободрал их всех как липку, зараза! Они теперича его там бьют и расстрелять хотят!

Катю это известие ужаснуло.

— Откуда ты знаешь? — спросила Катя, не в силах поверить.

— Егорка Минеев, он из Бабки родом, к матушке бегал и на обратном пути в окошко матросам заглянул. Там и увидел.

Катя поняла, почему Перчаткин не вернулся с котлами.

— Есть поговорка такая — народная, следовательно, мудрая! — склочным голосом сказал боцман Панфёров. — Поделом вору мука!

Вперёд протолкался Федя Панафидин.