— Я напишу об этом очерк! — жарко шепнула Ляля Раскольникову.

Фёдор Фёдорович снисходительно улыбнулся. Он сам в прежние времена сотрудничал с газетами, к тому же занимался археологией, библиографией и театром, а потому считал себя знатоком словесности и талантливым автором. К творчеству жены он относился пренебрежительно: Лариса, по его мнению, изъяснялась слишком пафосно и вычурно — скрывала отсутствие дарования за преувеличенной и тяжеловесной экспрессией. А Ляля думала о том, что из очерков о событиях недавнего времени она может составить книгу. История с «баржей смерти» станет композиционной кульминацией сборника. Книгу надо будет назвать броско и яростно — «Фронт». Конечно, в стране разруха и ничего нет, но Луначарский сумеет издать… Это будет её первая настоящая книга. Книга, которая установит новый революционный канон русской литературы!..

«Прыткий» и «Прочный» пошли вверх по течению для разворота на плёсе, а «Ретивый» возвращался, чтобы держать ситуацию под контролем. На барже караульные выбирали кормовой якорь; буксир «Рассвет» заводил трос.

…Пасмурный день потихоньку угасал, а ветер всё не мог успокоиться. Тёмные волны нервно пенились по гребням, дым из труб рвало на клочья. На берегах шумели ельники, прибой хлопал в багровые глиняные откосы.

«Прыткий» двигался первым, буксир с баржей — за ним. У буксира в волнах порой заголялись плицы колеса под кожухом, словно задирало юбку; баржа вспахивала воду тупым рылом; трос то провисал, окунаясь, то с хлопком натягивался. Берег в селе Нечкино был безлюдным — непогода.

На Нечкинском перевале за створным знаком «Прыткий» сбросил ход и поравнялся с буксиром. Комендоры засуетились возле орудий, наводя пушки. «Прочный» и «Ретивый», усиленно дымя, нагоняли баржу.

Фёдор Фёдорович поднялся на мостик миноносца.

— Эй, на «Рассвете»! — крикнул он в рупор. — Я — командир красной флотилии Раскольников! Вы взяты в плен! Сопротивление не имеет смысла!

На трёх миноносцах вверх по мачтам поползли красные флаги.

13

Взрыв котла разворотил на «Звениге» и механизм парового руля. Тянуть повреждённое судно тросом было неудобно: без руля на извилистом фарватере «Звенига» обязательно вылезет на мель. Тогда Иван Диодорович распорядился пришвартовать её к борту «Лёвшина». Спаренные буксиры вверх по течению ползли очень медленно, и бронепароход «Бурлак», подцепив лёгкие понтоны с десантниками Бубнова, ушёл вперёд. Вскоре он скрылся за излучиной реки.

В лоцмане Иван Диодорович не нуждался. Федя сидел за надстройкой на цепном ящике и просто смотрел на холмистые лесные берега, почерневшие в предчувствии зимы. В облачном небе тихо играли жемчужные переливы.

Кате давно уже хотелось поговорить с этим необычным парнем.

— Что ты делаешь на «Лёвшине», Федя? — спросила она.

— Думал, что вы до Сарапула дойдёте. Перед ним на Пещерском перекате «Русло» лежит, а мне надо Якорника забрать. Он в рубке остался.

— Якорник — это икона чудотворная? — улыбнулась Катя. — Ты ведь речник, Федя, значит, понимаешь суть прогресса. И неужели веришь в чудеса?

— Я в божью тайну верю, — честно сказал Федя. — А Якорник её являет.

Катя смотрела на Федю Панафидина и с удовольствием, и с уважением.

— Что же такое — божья тайна?

Федя беспомощно развёл руками:

— Ну, как объяснить?.