— Вы старше его втрое, — зло ответила женщина. — Убирайтесь!

— Альоша поэхал за сэстрой в Пэрм. Он смэлый, но глюпый. У нэго в комнатэ за шкафом спрятан нэмэцкий пэхотный нож.

Женщина отодвинулась за дверь и затихла. Хамзат Хадиевич понял, что она плачет. Потом цепочка в проёме звякнула и упала.

В маленьких комнатках было опрятно и бедно. Настасья Львовна усадила Мамедова за круглый стол с кружевной скатертью и зажгла примус. Вместо чайника она поставила на огонь изящную посеребрённую турку.

— К чаю могу дать только хлеб, господин Мамедов.

— Ны к чьему, Настасья Лвовна.

Пока Хамзат Хадиевич рассказывал, Настасья Львовна тонкими пальцами ощупывала свой лоб, словно у неё болела голова. Забытая турка клокотала на примусе, и Мамедов, потянувшись, прикрутил барашек.

— Я думала, он погиб, — опустошённо призналась Настасья Львовна.

— Он жив. Я найду йэго и Катэрину и увэзу обоых в Москву к Шухову. Владымыр Грыгорьич мнэ нэ откажет. Обэщаю, Альоша будэт в бэзопасносты.

Настасья Львовна посмотрела на Мамедова измученными глазами.

— А вам это зачем, Хамзат Хадиевич?

Мамедов огладил полуседую бороду.

— Он станэт вэликым ынженэром.

Этот странный азиат говорил странные слова — неуместные в разорённом городе посреди разорённой страны. Но в странных словах была спасительная вера в будущее, было уважение к божьему дару, и Настасья Львовна Якутова, знаменитая пароходчица, женщина волевая и строгая, снова заплакала.

…От дома Якутовых на Большой Печерской Мамедов отправился на Ярмарку: мимо Архиерейского сада и на Осыпную, далее через Театральную площадь и провал Почаинского оврага, потом вниз по Сергиевской до съезда и на плашкоутный мост. За год большевистской власти город обветшал и продырявился разбитыми витринами, сорванными с петель воротами в арках и поваленными оградами. Огромная Ярмарка обезлюдела: мёртвые пассажи, безмолвная громада собора, мусор и хлам на Кулибинской улице, череда пристаней без пароходов, чайные склады без чая. Нобелевский городок с могучими белыми цистернами находился на берегу Волги за Ярмаркой.

Господина Скворцова, управляющего, Мамедов отыскал на квартире. Василий Павлович паковал вещи для отъезда.

— Компании «Бранобель» больше нет, — сказал он. — Сам Нобель бежал из Ставрополя от красных. Хагелин в Стокгольме, Тулин умер от оспы, Белямин в Киеве. Бакинские промыслы захвачены мусаватистами, турки отказались проводить денационализацию, и Лесснер бессилен; он занимается спасением армян от резни, прячет их на «Вилле Петролеа». А в Петрограде брошены в тюрьму Йоста и Эмиль. Сделка с большевиками провалилась.

Йоста и Эмиль Нобели, члены совета директоров, были младшими братьями Эммануила Людвиговича. Мамедов понял, почему в Сарапуле его арестовали: большевики задумали обезглавить компанию.

— Сможете прыстроить мэня на поэзд? — тотчас спросил Мамедов. — Мнэ надо в Пэтроград. Я должен вытащит Эмыля и Йосту.

Хамзат Хадиевич принял это решение мгновенно. Он не сомневался, что Алёше в Уфе ничего не грозит, Горецкий его сбережёт, а младших Нобелей надо было выручать немедленно — их могли и расстрелять.

— Начальник Московского вокзала мой друг, — ответил Скворцов. — Смогу.

…До вокзала они шли грязной просёлочной дорогой по выпасам и через село Гордеевское. На станции свистели паровозы, лязгали буфера эшелонов, скрипели буксы; всюду без всякого порядка сновал народ, люди пролезали под вагонами; из теплушек красноармейцы выводили лошадей. Скворцов оставил Хамзата Хадиевича на перроне караулить багаж и отправился за билетами.

Мамедов терпеливо ждал — и вдруг в потоке пассажиров увидел Лялю. Ляля пробивалась сквозь толпу под руку с мамой, а за ними два матроса несли их вещи — саквояж и обмотанный ремнями чемодан.