Федя попытался взять Седельникова за локоть, но Ваня сбросил его руку.

— Я не мешочник, не бунтовщик!.. Отмолю вину!.. Возьмите в работники, в матросы!.. Всю палубу языком вылизывать буду!..

— А я же его помню! — вдруг сказал капитан Дорофей. — Я сам ему рыло расквасил, когда «Козьмой Каменским» командовал. Шулер он пароходный.

— Шулер я! — заплакал мужичонка. — Грешен!.. Дак не до смерти же!..

Бедой пароходов были шулера. Они покупали билеты в первый класс; выдавая себя за коммерческих агентов или присяжных поверенных, заводили знакомства с богатыми пассажирами, а потом в салоне обыгрывали их в карты — и сразу исчезали на ближайшей пристани. Шулера скакали по пароходам всю навигацию. На судах «Кавказа и Меркурия» они орудовали целыми шайками.

Ваня Седельников растерялся.

— Семейство у меня в Чистополе… — плакал мужичонка. — Деток надо кормить… И в Сызрани семейство… Яков Перчаткин я, меня там все знают…

Ваня глядел на жалкого шулера с брезгливостью. Угораздило же этого олуха попасть на «баржу смерти» к контрреволюционерам!

— Христом богом, Ваня, помилуй, — тихо попросил Федя Панафидин.

— Ванька, не лютуй, — добавил и Дорофей. — Отдай мне его в матросы.

— Мы из него дурь-то вытрясем, — сказал кто-то из команды.

— Не подведу! — горячо обещал Перчаткин, пытаясь поймать и облобызать руку Седельникова. — Всей силой воинства святого клянусь!..

Ваня посмотрел на матросов. Конечно, мошенника Перчаткина следовало шлёпнуть, но Ваня опасался речников — даже не из-за бунта, а из-за мёртвого отчуждения. Оно означало бы, что военком Седельников для них никто, а Ваня этого боялся больше, чем непокорства. И он с досадой отвернулся.

— Да забирайте! — буркнул он.

05

— Порядок, значит, у вас будет такой, — громко вещал Мясников. — Когда плывёте — это боевое дежурство. При нём у каждой пушки пребывается расчёт по четыре бойца, и по два у пулемётов. Харчи для них — с вашей поварни. На ночь бойцы уходят на плавбазу, а здесь всё охраняет караул.

Ганька стоял на крыше надстройки будто на трибуне. За ним с ноги на ногу переминались бойцы-чекисты; недавние рабочие Мотовилихи, в чужой и непривычной обстановке судна они чувствовали себя незваными гостями. А команда «Лёвшина» толпилась на корме вокруг орудийной полубашни.

— Дело серьёзное, ребята, не зевайте, — негромко сказал речникам Серёга Зеров, старпом. — Надо знать, как нам с ними уживаться.

— Все вместе вы отряд! — выкрикивал Ганька, сжимая кулак. — Дисциплина военная! Главный у вас — командир, а не капитан! Вот он — Жужгов Николай!

Ганька вытолкнул на край крыши угрюмого черноусого мужика. Речники ожидали от него каких-то слов, но Жужгов молчал с каменным лицом.

— Меньше брехни, больше работы! — нашёлся Ганька, отодвигая тупого приятеля в сторону. — Объявляю отправление флотилии! Идём до Оханска!

Ганька желал устроить торжественные проводы у какой-нибудь большой пристани Перми — любимовской, якутовской или «меркурьевской», и чтобы оркестр сыграл «Интернационал», но Малков не разрешил. Не до музыки пока: на Ижевском заводе рабочий класс попёр с винтовками на свою же советскую власть, а в деревнях зашевелилась кулацкая контра. Нечего праздновать. И флотилия отвалила от товарных причалов Заимки без шума и почестей.

«Лёвшино» и «Медведь» — для себя Нерехтин называл суда их прежними именами — буксировали по четыре военно-сапёрных понтона; пассажирский пароход «Соликамск», плавбаза флотилии, пришвартовал к бортам ещё пару штук.