— Не буду я с тобой лаяться, Стешка, — проскрипел он. — Добром ко мне не придёшь — пришлю за тобой караул. У меня воинский пароход!

Лицо у Стеши запылало, и Севастьян понял, как дорога ему эта бабёнка.

— Ежели силой захватишь меня, то тебя Дорофей зарежет! — по-босяцки выдала Стеша. — Мы с ним жить вместе уговорились!

Нынче можно!

— Нынче можно с Дорофеем?! — изумился Севастьян.

Наверно, он оставил бы Стешу на «Звениге», но слова о Дорофее взорвали его. Дорофей, проклятущий братец, всегда был Севастьяну и соперником, и укором. Что в этом Дорофее особенного-то?! Пьяница, потаскун и ухарь, выше капитанства на «козе» ему вовек не подняться!.. Однако же люди почему-то любили беспутного Дорофея, и начальство ему всё прощало, и девки на него заглядывались. Севастьян столько сил потратил на братца! Кланялся за него судовладельцам, чтобы приняли на работу; совал червонцы околоточным, чтобы не сажали под арест за драки; давал деньги бедной жене Дорофея вместо пропитого супружником жалованья… А неблагодарный Дорофей взял и отнял у старшего брата единственную отраду! Есть ли совесть у этого мерзавца?

— Спорить со мной не смей, Степанида! — глухо пригрозил Севастьян.

Он хлопнул дверью камбуза, в проходе оттолкнул с дороги матроса, а на палубе выругал вахтенного, который замешкался, перебрасывая сходню.

На «Медведе» его, оказывается, ждал Нерехтин.

— Петрович, откуда здесь «Звенига»? — сразу спросил Иван Диодорович. — Она же в Галёво торчала… И что за переполох у большевиков?

Севастьяну сейчас было не до разговоров с Нерехтиным.

— Галёву заняли рябинники, — сухо пояснил он.

Нерехтин задумчиво кивнул:

— Ясно… Не только нас, выходит, большевики заели…

Севастьян давно уже чуял в старом товарище недовольство властью.

— Как большевики тебя заели? — Он в раздражении дёрнул плечом. — Буксир отняли? Ограбили? Богатства лишили?

— Я не для богатства буксир заводил, — мирно ответил Нерехтин. — Нечего меня лишать было… Ты вот наёмным капитаном больше меня получал.

Севастьян знал, что Нерехтин купил буксир, чтобы не иметь себе хозяина. Этим он напомнил Севастьяну Стешу. Да, Нерехтин работал с Якутовым, но не служил ему, и большевикам служить, оказывается, тоже не хотел. Жажду воли Севастьян никогда не понимал. Хозяин есть опора, и мир без опор не стоит. Капитан без опоры — как разгильдяй Дорофей: богат только тем, что украл. А Ваня, старый речной товарищ, получается, был против хозяев, против того надёжного порядка вещей, при котором Севастьян обладал Стешей.

— Ваня, поди ты от меня, — от души взмолился Севастьян. — Ей-богу, я сегодня убью кого-нибудь.

11

День выдался хмурый и ветреный. Кама рябила белыми барашками волн. Плотные ельники на крутых берегах посинели, тучи цеплялись за их зубцы и рвались на лохмотья. Казалось, что в такую непогоду все сидят по домам и ничего не может случиться, поэтому Галёво прозевало атаку большевиков. На пристани спохватились лишь тогда, когда с крутояра донёсся тревожный звон церковного колокола, будто в деревне начался пожар. Но это был не пожар, это пономарь оповещал, как мог, что сверху по реке идёт какое-то судно.

Для защиты Галёвской пристани воткинцы переоборудовали «Русло» в бронепароход. В судомастерских отыскалось толстое котельное железо; борта, рубку и колёсные кожухи буксира прикрыли бронёй. На нос вкатили полевую пушку-трёхдюймовку, корму вооружили бомбомётом, на крыше надстройки установили пулемёты Гочкиса. На мачте полоскался красный флаг революции.

— У нас вся власть советам, но без большевиков, — объяснял Дорофею Никита Зыбалов.