Потом папа объяснил Алёшке, что российское речное судостроение давно превзошло и бельгийское, и даже американское. Сормовский и Коломенский заводы выпускают такие пароходы и теплоходы, какие никому и не снились. А великий инженер Шухов в бюро господина Бари проектирует сумасшедшие технические чудеса! И Алёшка решил, что пробьётся в помощники к Шухову. Шухов должен понять, что без Алёшки ему дальше уже не справиться. Идея была отличная, но существовало препятствие в виде отца. Папа наверняка поймал бы Алёшку в Москве у господина Бари и заставил бы пойти учиться в университет. А туда Алёшка не хотел. Он был убеждён, что и так уже всё знает.

Он сидел на заднем дворе своего дома на лавке и ножом строгал из полена обувную колодку. Бывший кабинет мамы отдали сапожнику Попову с семьёй; колодки у Попова были как под лапти, позор, на таких не заработаешь, и Алёшка взялся помочь. Его точный глаз хвалили даже специалисты Сормова. Из брусков Алёшка ловко вырезал корпуса судомоделей: и морские, с килем, и плоскодонные — для заднеколёсных «коз», для лайнеров, для огромных нефтеналивных барж, придуманных Шуховым и дядей Митей Сироткиным, а однажды изготовил копию галеры «Тверь», что хранилась в эллинге казанской Адмиралтейской слободы. Сделать сапожные болванки было парой пустяков.

Через калитку во двор вошёл парень, одетый как моряк: клёши, форменка, тельняшка, гюйс, бескозырка, всё по чину. Парень повертел головой.

— Слышь, братец, как мне найти мадам Якутову? — спросил он у Алёшки.

— Тебе зачем? — сразу встопорщился Алёшка.

— Ищу старшего машиниста с её парохода. «Ваня» называется.

Алёшка отлично помнил «Ваню». Этот буксир построили по заказу отца в Саратове на механическом заводе господина Бари. Проект начертил Шухов. Мама назвала судно в честь Алёшкиного братика, умершего в три года.

— Я и есть старший машинист, — решительно заявил Алёшка.

Парень-краснофлотец скептически посмотрел на обувную колодку.

— Сопля ты, а не машинист, — сказал он.

— Сам ты сопля, — ответил Алёшка. — «Ваня» девятьсот пятого года, у него наклонный «компаунд» на пятьсот индикаторных сил и паровой руль.

— Ну ты даёшь! — удивился краснофлотец. — Шуруй тогда со мной! Там у нас твой «Ваня» что-то подыхает на каждой версте. Разобраться надо.

Алёшка подумал: а почему бы и нет? Он встал, засунул нож и обувную заготовку в поленницу и заправил гимназическую рубашку под ремень.

— Пойдём!

Краснофлотца за воротами ожидал извозчик. В перспективе улицы тихо зеленел Архиерейский сад, сквозь его листву поблёскивали купола храмов.

Вдоль трамвайных путей извозчик проехал по Тихоновке и вывернул на Благовещенскую площадь. У Дмитриевской башни кремля стоял броневик.

— Большую флотилию-то насобирали? — спросил Алёшка у краснофлотца.

— Большую, — с удовольствием подтвердил тот. — Восемь канлодок, две плавбатареи и база с аэропланами. Я уж не говорю про вспомогательные суда.

— Ну-ну, валяйте, — с завистью буркнул Алёшка.

Военную флотилию вооружали в Кунавинской слободе за Окой. Алёшка не раз мотался туда посмотреть, как из буксиров делают канонерки. Здорово, конечно, вот только ему, барчуку, на канонерку не попасть. На всех афишных тумбах Нижнего Новгорода пестрели призывы записываться во флотилию, но в листовках было твёрдо указано: «От желающих поступить в отряд требуется признание платформы советской власти. Прочим просьба не беспокоиться». Алёшка не то чтобы не признавал советской власти — просто она казалась ему дурацкой.