— Подъем! — грозный окрик, и весь наш лагерь моментально приходит в движение, словно муравейник, в который кто-то недобрый воткнул палку. Мои спутники, которые сами себя называют «пионерами», быстро скатывают постели, дружно, по команде, разминают затекшие со сна члены и торопятся к ручейку умываться. Меня передергивает, словно от озноба, но это — не холод. Там у ручья всегда разворачивается одна и та же безобразная картина: отроки и отроковицы разоблачаются донага и совершают утреннее омовение, совершенно не стыдясь друг друга. Грех! Хотя, может быть, нет? Может быть они столь чисты, сколь быль чисты Адам и Ева в садах Эдемских до грехопадения?..

Я свернул свою подстилку, что заботливо предоставили мне мои спутники взамен рогожи, стянул ее ремешками и, дождавшись, когда пионеры вернутся в лагерь, двинулся к ручью. Они говорят, что в здоровом теле — здоровый дух, и они — правы.

В неглубоком овражке бежит кристально чистый ручей — нет, даже не ручей, а небольшая речка. Сбросив рясу, я наклонился, зачерпнул прозрачной воды…

— Алеша, — позвал меня низкий грудной голос, — тебе помочь?

О, Господи! Опять тут ты, греховодница! Ко мне неслышной поступью подкралась Мария — та самая огромная, хотя и не лишенная женской красоты девица, что встретила меня одной из первых. И теперь преследует, явно склоняя ко греху. Хоть и не говорит о том прямо. Искушает…

— Послушай, дочь моя, я ведь уже сколько раз говорил тебе, что показываться пред мужчиной без одеяния и покровов — грех. Почто же ты искушаешь меня? По чьему наущению смущаешь меня видом лядвий и персей твоих?..

— Алешенька, ты всегда так странно говоришь, — она засмеялась, — но сейчас уж совсем непонятно. Неясно речешь, отче — правильно?

С эти словами она подошла ко мне вплотную и стала поливать мои плечи и спину холодной водой, черпая ее горстями. Потом помогла растереться жестким полотенцем и, сказав «Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья!», отошла и принялась одеваться. Язычница! Господи, прости ее, ибо не ведает она, что творит!..

После завтрака, который состоял из разваренного и растертого картофеля, куска сушеной рыбы и брусничного чая, я отважился подойти к старшему звеньевому, дабы поговорить с ним о судьбе его и людей, что доверились ему. Ибо хотя на вид он и горд нравом, на деле же сердечен, добр и заботлив:

— Товарищ старший звеньевой, дозволено ли мне будет…

Алексей отвлекся от сбора своего заплечного мешка и повернулся ко мне:

— А, это ты, тезка… Что там у тебя? Только слушай: давай ты сразу по-нормальному говорить станешь, а то тебя понять иной раз ну просто невозможно…

— Видишь ли, Алексей, я давно хочу спросить тебя: как же так вышло, что вы совсем ничего не знаете о Боге? Ведь добро и зло вы же различаете?

— И что? — он заинтересовался. Добрый знак.

— Но разве не зришь ты… ну, то есть, разве ты не видишь, что добро — это и есть Бог?

— Честно? Не вижу, тезка. Да и никто не видит. Вот ты сам посуди: разве у нас есть зло?

— Ты просто не видишь его, сыне. Вот ты, например. Ты ведь сожительствуешь с юной отроковицей. А без освящения таинства брака церковью, сие — грех…

— Почему? Что изменится от того, что кто-то скажет тебе, что хочет с кем-то жить вместе?

— Он скажет это не мне, а Богу…

— А Богу зачем это говорить? Ты ведь сам рассказываешь, что он всеведущ. Так чего я ему говорить стану, что он и так знает? А когда в брак вступлю — комсомольская ячейка утвердит.