– Не такая красивая, как Роза, – резко возразила она, внезапно захотев стать жестокой, как этот чистый холст, закрепленный на подрамнике.

– К дьяволу Розу! – вдруг рявкнул он, сильно ударив себя ладонью по бедру. Видимо, она задела его за живое.

– Не наказание ли ваш ступор за то, что вы потеряли ее? Наверное, вы считаете себя каким-то образом виновным в ее смерти? Может быть, жалеете, что не женились на ней?

– О-о, избавьте меня от популярной лекции по психологии…

Он выплескивал на нее свое раздражение, но Кэрол не возражала против этого. Если ему это принесет облегчение, ради Бога! К тому же ей хотелось постичь этого странного человека. И вдруг столь же внезапно он смягчился и отошел.

– Извините. Я веду себя недопустимо. Прошу простить меня.

Чарльз запустил пятерню в свою густую шевелюру, и Кэрол показалось, что вот сейчас, прямо у нее на глазах, он испытывает непреодолимое желание рассказать ей все и одновременно тщетно пытается бороться с ним. Он замотал головой, словно стремясь освободиться от невидимой, душащей его петли.

– Да, это все из-за Розы. Тогда я был счастлив. Не знаю, зачем это все… – Он осекся.

Кэрол терпеливо ждала. В такой ситуации инициатива должна исходить только от него.

– Хотите посмотреть некоторые из моих картин? – спросил Чарльз, резко сменив тему, и сложил руки на груди, показывая, что вновь обрел контроль над собой.

– Да, очень.

Картины лежали на стеллажах тут же, в мастерской. Он быстрым шагом направился к ним, будто желая обрести поддержку в уже завершенных работах.

– Когда сейчас я смотрю на них, то сам поражаюсь и спрашиваю себя: мог ли их автор быть таким талантливым, чтобы писать до такой степени хорошо? Их написал я, но сейчас у меня нет ощущения, что это именно мои творения. Вот почему мне нет необходимости скромничать, говоря о них. Эти картины – творения Чарльза Форда, который был чертовски хорошим художником, когда был жив.

Он расставил перед ней картины, и Кэрол стала пристально вглядываться в сделанное им когда-то. На одном из полотен была голова индейца. Но прежде чем она успела толком осознать, что это именно индеец, ее внимание властно приковали к себе его глаза. Этот человек смотрел на нее из древности, сквозь века, а она – на него. В его лице читались презрение, надменность, гордость и отрешенность разочаровавшегося в жизни и ее ценностях человека. Яркая бирюзовая повязка пересекала лоб, придерживала волосы, слегка тронутые сединой, оттеняя его полное достоинства бронзовое лицо. Обрамлением служил только сам холст, загрунтованный буро-коричневой краской, и лицо казалось живым пятном на этом однотонном фоне пустыни.

– О Чарльз! – только и смогла вымолвить она.

Он хотел было показать ей другую картину, но Кэрол знаком остановила его. Эта была настолько хороша, что от нее невозможно было оторваться.

– Тебе нравится, – произнес он утвердительно.

Она молча кивнула, глядя на него так, будто увидела впервые. Теперь ей стали понятны его мучительные терзания. Он – великий художник. Лишиться творческой силы для него так же губительно, как лишиться зрения, возможности различать цвета. Бурное проявление чувств заставило ее поверить в его искренность. Теперь она поняла, откуда они исходят.

– Не знаю, что и сказать. Я… я имею в виду… я хотела стать художником, но это, это… – Она только недоверчиво качала головой. – Вы можете вот так писать и не прикасаетесь к холсту больше года?

Чарльз ничего не ответил. Лишь испытующе наблюдал за нею, видя, как первоначальная зависть сменилась невольным раздражением, от которого порозовели ее щеки.