— Сказал ему твоя держаться, твоя удача много, храбрый, — сказал Обонга. — Моя удача плохой.

Он замолчал, будто собираясь с мыслями.

— Много храбрый — много удача, моя трусливый — мало удача, — произнёс он, сглотнув подкативший к горлу комок.

— Твоя храбрый, — сказал я, невольно копируя его манеру речи. — Обонга — смелый воин.

Негр слабо улыбнулся.

— Смелый быстро умирай, битва кровь кипит, хороший смерть, — сказал он. — Моя плохой, больно.

Я прикрыл глаза, вздохнул. Единственное, что я мог сделать для него — подарить лёгкую смерть, но это решиться на это оказалось гораздо труднее, чем убивать в драке. Я неуверенно потянул нож из-за пояса.

— Обонга — смелый, — попытался улыбнуться он, глядя на нож. — Давай.

Я приставил нож к его груди, между третьим и четвёртым рёбрами. Обонга крепко ухватил мою руку и посмотрел мне прямо в глаза. Я почувствовал, что не могу этого сделать. Это было выше моих сил. Поэтому Обонга надавил на нож сам, взрезая кожу, а я только довершил начатое.

Нож добрался до сердца, Обонга дёрнулся и затих. Муванга завыл, как дикий зверь, ударил себя кулаком в грудь, глядя в ночное карибское небо, куда отлетел дух его брата. Я вытер нож, сунул в ножны и протёр мокрые глаза тыльной стороной ладони. На душе было погано. Настолько, что хотелось напиться до потери памяти. Я не ожидал, что смерть Обонги так по мне ударит.

Муванга повернулся ко мне, опухшее от слёз лицо ничего не выражало, и я почему-то подумал, что он будет винить меня в том, что я убил его брата, или не спас, или не стал колдовать, или ещё что-нибудь, но он просто кивнул мне.

— Вождь, — хрипло произнёс он, снова ударяя себя кулаком в грудь.

Я кивнул ему в ответ. Слова здесь были излишни, будто неверно сказанное слово могло как-то нарушить таинство произошедшей смерти, приземлить, опошлить его. Обонга только что передал мне свою жизнь и жизнь своего брата, и я теперь в полной мере чувствовал свалившуюся на меня ответственность.

Мы поднялись, поглядели на лежащего Обонгу, который выглядел так, будто бы просто уснул, и, не сговариваясь, пошли к телегам. Там, кажется, валялась лопата или две. Нужно было похоронить и его, и Рябого Жака, и остальных.

Среди наших потерь оказался ещё и Феб, и, завидев Эмильена, несущего на руках его тело, я уже не смог сдержать слёз. Храбрый пёс, видимо, бросился на испанцев вместе с нами. Эмильен шёл молча, не обращая внимания на свою рану.

Я видел много смертей, особенно на плантации, но сегодняшние как-то выбили меня из колеи, и я чувствовал необъяснимую горечь, будто именно я был виноват в их гибели. Хотя, если бы я тогда отказался от этого предложения, сразу показавшегося мне подозрительным, может, все остались бы живы.

Раненые пираты по-прежнему лежали на пляже, дожидаясь, пока их соратники оберут мёртвых испанцев. Первая помощь тут не была в приоритете. Я посмотрел на них, загоняя подальше благородный порыв помочь всем, и отвернулся, понимая, что мне никто из них точно помогать бы не стал, скорее, наоборот. У нас были дела поважнее.

Мы с Мувангой взяли лопаты и отошли в лесок, без лишних слов начиная копать могилы. Потёртый, отполированный черенок лопаты под моими ладонями живо напомнил мне о временах на плантации, где я точно такой же лопатой копал твёрдую, комковатую землю, с каждым ударом натыкаясь на узловатый корень, раздражающий даже сильнее, чем окрик надсмотрщика.

Но здесь главное отличие было в том, что это было нужно мне, а не месье Блезу, месье Лансане или месье Кокнару. Я копал не для того, чтобы жадный плантатор мог вкусно покушать и сладко поспать, а для того, чтобы похоронить своих друзей, и это заставляло меня работать вдвое усерднее, чем тогда, хотя морально это было гораздо тяжелее.