Когда всё закончилось, надсмотрщик стряхнул капли крови с плётки и повернулся к нашей неровной шеренге. Негры, особенно из новеньких, были в ужасе. Я, признаться, тоже.

— Всё понятно вам? Так будет с каждым, кто посмеет даже подумать о бегстве, — заявил он.

— Да, месье, — ответили рабы нестройным хором, и Лансана, кажется, удовлетворился ответом.

— За работу, бездельники! Солнце ещё высоко! Этих, — он указал рукоятью плётки на лежащих тут же беглецов. — Унести в барак. Нет, в другой, вон в тот.

Он указал на наш барак, и без того тесный. На секунду меня кольнул страх, что из-за этих рабов кому-то придётся переехать в другой барак, и мы с Шоном окажемся разделены.

Честь перетащить их в барак выпала мне и еще одному ниггеру. Остальных отправили в поля и на лесоповал, а зарывать подкоп охранники взялись сами, разумно не доверяя такое дело рабам.

— Хватайте и тащите, чего вы телитесь, олухи?! — прикрикнул на нас охранник, глядя, как мы не можем подступиться к лежащим телам.

Я чувствовал, как к горлу мерзким комком подкатывает тошнота, особенно, когда на глаза мне снова попадались измочаленные спины, залитые кровью. Может, мне только казалось, но местами я видел желтоватые кости, то и дело проступавшие из-под рассечённого мяса. Выпоротые рабы даже не стонали, валяясь в беспамятстве, но я видел, что все трое ещё живы. Я взялся за ноги первого из них, моему напарнику пришлось тащить за руки, и стоило нам только приподнять его, как раны снова открылись и засочились кровью.

— Аккуратнее тащи, — сказал я.

Мы понесли его в барак, душный и тёмный, и мне вдруг подумалось, что в такой духоте, грязи и антисанитарии все они непременно подцепят заражение крови и умрут, но я их недооценивал.

Бедолагу положили на чью-то лежанку лицом вниз. Мухи, которые вились где-то под потолком, с басовитым жужжанием полетели на запах крови, облепив исполосованную спину. Я чуть задержал взгляд на нём, но тут же отбросил мрачные мысли и пошёл за следующим беглецом.

Их даже не охраняли, разве что месье Блез сидел на крыльце, набивая трубку табаком из кисета и равнодушно глядя на выпоротых негров. Для него эти негры даже не считались людьми.

Я отвёл взгляд, чтобы не привлекать внимания управляющего, тот чиркнул кресалом, раскурил трубку и уставился на меня. Мне остро захотелось броситься на него и задушить голыми руками, но это желание я подавил, глянув на обрызганные кровью колодки.

— Англичанин, — произнёс он.

— Я не англичанин, — ответил я. И добавил после некоторой паузы. — Месье.

— Да мне плевать, — он пыхнул трубкой, и его лицо окутал густой сизый дым. — Я за тобой приглядываю, англичанин. И если мне вдруг что-то не понравится…

Договаривать он не стал, но я прекрасно понял, что он имеет в виду. Я потупил взор, демонстрируя покорность, взял израненного негра за ноги, дождался, пока мой товарищ поднимет его за руки, и мы быстро зашагали к бараку, подальше от управляющего. Только в бараке, вне досягаемости Блеза, я позволил себе прошипеть несколько ругательств.

Негр, с которым я переносил раненых, покосился на меня, но ничего не сказал. Я даже не знал, понимает ли он хоть какой-то из европейских языков.

Второго раненого положили рядом с первым. Мне хотелось хоть как-то им помочь, но я даже не представлял, что можно сделать в таких условиях. Я привык к тому, что в моём времени легко можно достать и чистую воду, и стерильные бинты, и лекарства, но здесь не было ни первого, ни второго, ни, тем более, третьего, а всё лечение заключалось в том, что этих ниггеров пока никто не трогал.

Затем мы принесли и третьего, а месье Блез так и сидел с трубочкой на крыльце, поглядывая на нас.