Через какое-то время Обонга проснулся, я напоил и его тоже. Негр сперва недоверчиво уставился на меня, но Муванга что-то сказал ему на своём языке, и он спокойно принял питьё.

— Спасибо, — буркнул он.

Муванга снова что-то ему высказал грубым тоном.

— Спасибо, масса, — исправился Обонга, и я ухмыльнулся.

Тряпку я промыл ещё раз и вручил Муванге, который прижал её к груди, словно это был какой-то амулет немыслимой силы.

— Держи у себя, — сказал я и отправился на своё место.

Остальные ниггеры о чём-то горячо спорили, то и дело показывая в мою сторону. Я устало потёр глаза. Хотелось спать, ощущение было такое, будто на глаза мне насыпали горсть песка.

— Зачем ты им помогаешь? — спросил Шон, растянувшись на соломе.

Я пожал плечами.

— Кто-то же должен. Помоги ближнему, и всё такое, — сказал я.

— Глупость какая-то, — сказал он. — Они же ниггеры. Они тут пачками дохнут каждый день.

— Ну и что, — сказал я.

— Ничего, — сказал Шон. — Зря тратишь время.

— Может быть, — хмыкнул я.

Умом я понимал, что он прав, но всё равно не мог просто взять и оставить их умирать, когда я хоть как-то могу им помочь. Снова этот неуместный гуманизм, да. Одно дело, когда ты видишь, как какого-нибудь ниггера убивает на лесоповале упавшим деревом или он просто падает замертво на плантации тростника, и совсем другое, когда рядом с тобой кто-то медленно угасает от полученных ран. Здесь я хотя бы могу помочь. Хоть как-то.

— А ты и в самом деле колдун? — после некоторой паузы спросил Шон.

Я рассмеялся, и этот хриплый смех прозвучал в бараке настолько неуместным, что я осёкся и замолчал.

— Нет, — ответил я. — Но пусть лучше они так думают.

— Понял, — сказал Шон.

Снова повисла тишина, то и дело прерываемая чьим-то хриплым кашлем, тихими стонами раненых и шуршанием соломы. Я тоже растянулся на лежанке и прикрыл глаза, вспоминая серое небо Екатеринбурга и ледяные горки на площади 1905 года. Мне хотелось уснуть и снова оказаться там, слепить снежок, вдохнуть морозного свежего воздуха. Но изо дня в день я просыпался в вонючем бараке где-то в глубине гаитянских лесов.

Послышались осторожные шаги, и я встрепенулся, рывком поднимаясь с постели. Передо мной стоял ниггер, тот, что вчера получил от меня по морде. Он испуганно отскочил, поднимая руки перед собой, будто защищаясь. Я хмуро уставился на него.

— Чего тебе? — буркнул я.

— М-м-м… Масса, я это… — забормотал он, и я не мог разобрать ни слова из того, что он говорит.

Но я видел, что он изрядно напуган. Его мясистые губы дрожали от страха, руки он так и держал перед собой, будто боялся, что я накинусь на него с кулаками. Но это он подошёл ко мне в темноте, а не наоборот.

— Скажи нормально, мать твою! — рыкнул я.

Ниггер умолк моментально, будто я нажал кнопку на пульте.

— Масса, простите меня, — выдавил он. — Не надо насылай порча! Пожалуйста, масса!

Видимо, совет рабочих негритянских депутатов велел ему идти и просить прощения, чтобы белый колдун забыл вчерашнюю ссору и не гневался на мирных работяг. Это было даже забавно в какой-то мере.

— Бог простит, — буркнул я, и перекрестил его по-православному.

Ниггер взвизгнул и подскочил на месте, дрожа ещё сильнее.