— К этому, что ли, под начало? — спросил дядька в бархатном камзоле, указывая взглядом на офицера. — Ты, паря, уходи скорее, а то впрямь за весла посадят. Покормили тебя — и ладно.

— Нет. Я с вами останусь.

— Ты бы лучше шел прочь, — тихо, но грозно попросил дядька. — Мы тут люди простые, мазурики, а ты для чего к нам пристал? От кого прячешься?

— А не довандальщик ли? — предположил одноглазый верзила. — То-то морец у него долгий. Бей довандальщика, лащи…

Приказ был отдан вполголоса, а исполнен мгновенно. Ероху тут же зажали, спрятали от постороннего взора и стали потчевать короткими, быстрыми и очень болезненными тычками. Отбиваться оказалось невозможно. Он вскрикнул было, но широкая ладонь зажала рот.

— Эй, эй! Вы что там буяните? — прикрикнул офицер. — А ну, расступись!.. Тараканыч!

Коренастый мужичок тут же поставил наземь свою кадушку, сжал кулачищи и сделал два шага. Их оказалось довольно. Воры и мазурики неохотно отодвинулись от Ерохи, и он выпал из строя прямо под ноги офицеру.

— Вставай, дурак, — велел офицер.

Ероха с трудом поднялся. Проклятые мазурики знали, куда бить.

— Ты пьян?

— Да, — подтвердил Майков. — Я и не заметил, как он за нами увязался.

— Пьян с утра?

— А трезвым он не бывает. Ступай прочь, не позорь флот.

— Ты знаешь его?

— При жизни знавал, — ответил Майков. — В таком свинском состоянии он для флота все равно что помер. Гони его в шею, Тараканыч.

— А звать как?

— Ерофеевым покойничка звали, пока не спился с кругу, — сказал упрямый Майков. — Выпущен из корпуса в чине мичмана, ходил на «Премиславе»…

— Учился в корпусе — значит, благородного сословия?

— Да черта ли в том сословии! Ты на его харю погляди, Змаевич! Пропил он свое сословие отныне и до веку!

— Погоди, Майков. Может, он еще не так плох и нам пригодится. Ерофеев, хочешь служить?

— Да, хочу, — сказал Ероха.

— Тараканыч, возьми-ка его под начало! — распорядился офицер.

Тараканыч исполнил приказание сразу — взял кадушку со смолой и молча взгромоздил Ерохе на плечо.

— Наплачешься ты с ним, паря, — пообещал дядька в «бархате».

Ероха и сам это понимал. Он пытался тщетно вспомнить, где видел Змаевича. Однако лицо было знакомо — сухое, смуглое, обветренное, горбоносое.

Змаевич и Майков снова обменялись крепким рукопожатием. И Ероха, внимательно глядевший на Змаевича, заметил странную особенность рукопожатия — средний палец не располагался рядом с указательным, а ложился поверх него, образуя косой крест.

Пальцы у людей, имеющих дело с холодным оружием, иногда ведут себя причудливо. Ерохе доводилось видеть руки, у которых отдельные пальцы сами не сгибались, потому что сухожилие было перерублено, и приходилось бедолагам помогать соседними пальцами.

Но ему не было дела до чужих увечий — хватало своей боли в спине и боках.

— Нерецкому кланяйся, — сказал Змаевич.

— Непременно. Черт меня догадал связаться с Петровым. Вот попросил он принять арестантов — который час с ними гуляю.