— Он уже идет, — сообщил стажер.

Когда Уик присоединился к разговору, Турман рассказал ему о том, что выяснил Дональд, но на его слова отреагировал стажер. Он был знаком с тем, кого они искали. Сказал, что хорошо знает этого человека. В его голосе что-то чувствовалось — шок или нерешительность, и Турман махнул оператору, чтобы тот включил датчики, встроенные в наушники стажера. На мониторах появились сигналы датчиков, как во время ритуала инициации. Турман стал задавать вопросы, и Дональд увидел мастера за работой.

— Расскажи, что ты знаешь, — приказал он.

Турман наклонился над оператором, всматриваясь в экран, на котором отслеживались электропроводность кожи, пульс и дыхание. Дональд в этом не разбирался, но догадывался, глядя на колеблющиеся линии, что стажер сильно волнуется. И испугался за него. Возможно, из-за этого кто-то умрет.

Но Турман выбрал мягкий подход. Он уговорил парня рассказать о своем детстве, вынудил его признать, что в нем давно копилась ярость и чувство, что он здесь чужой. Стажер говорил о своем воспитании — одновременно и идеальном, и приводящем в отчаяние, и Турман вел себя как понимающий, но жесткий сержант, работающий с беспокойным новобранцем: разрушал его, а затем собирал заново.

— Тебе говорили правду, — поведал он парню, имея в виду Наследие. — И теперь ты видишь, почему правдой следует делиться осторожно или не делиться совсем.

— Понимаю.

Стажер шмыгнул носом. Он что, плакал? Но зазубренные линии на экране стали менее резкими и более пологими.

Турман заговорил о пожертвовании, о великом благе для всех. И что жизнь отдельного человека не имеет значения, если оценивать ее через длительное время. Он взял ярость этого стажера и стал ее перенаправлять, пока мучения человека, запертого месяцами с книгами Наследия, не очистились до их сути. И все время, пока Турман говорил, руководитель не издал ни звука, словно и не дышал.

— А теперь скажи, что следует исправить, — предложил Турман, складывая проблему к ногам стажера. Дональд понял, что так будет лучше, чем просто вручить ему решение.

Стажер заговорил о зарождающейся культуре, в которой чрезмерно ценится индивидуальность. О детях, желающих уйти из семей. О поколениях, живущих порознь. И о независимости, выраженной до такой степени, что никто уже не полагается на других и каждый становится несущественным.

Послышались рыдания. Дональд увидел, как напряглось лицо Турмана, и вновь стал гадать, не избавят ли сейчас парня от страданий самым радикальным способом. Но Турман отжал клавишу передачи и просто сказал собравшимся вокруг:

— Он готов.

И то, что началось как расследование, как проверка теории Дональда, завершилось ритуалом инициации этого парня. Тень стала мужчиной. Линии на экране превратились в стальные прутья решительности, а его гнев получил новый фокус, новую цель. Его детство было увидено иначе. Опасным.

Турман отдал юноше первый приказ. Уик поздравил парня и сказал, что ему разрешат выйти, предоставят свободу. А потом, когда Турман и Дональд возвращались в лифте к Анне, Турман заявил, что с годами из этого Родни выйдет отличный руководитель бункера. Даже лучше нынешнего.

51

В тот же день Дональд и Анна стали приводить в порядок штабную комнату. Они готовили ее на случай, если она понадобится во время будущей смены. Все листы со схемами и заметками были сняты со стен и упакованы в герметичные пластиковые ящики. Дональд представил, как эти ящики окажутся на другом складе, на каком-то другом этаже и будут потихоньку пылиться. Компьютеры выключили, все их провода смотали, и Эрскин увез их на тележке со скрипучими колесиками. Остались только койки, смена белья и туалетные принадлежности. Вполне достаточно, чтобы переночевать, а на следующий день встретиться с доктором Снидом.