— Все уже кончилось? — спросил он, глядя на седого.

Зрение у Троя прояснилось, голос стал сильнее. Он отчаянно надеялся, что проспал до самого конца.

Когда Троя усаживали в кресло, Айсман с грустью покачал головой.

— Боюсь, сынок, — произнес знакомый голос, — что все только начинается.

25

Бункер № 18

Год великого восстания

Дни смерти были днями рождения. Так говорили, чтобы смягчить боль, те, кто оставался жить. Кто-то из стариков умирал, и кто-то выигрывал в лотерею. Дети плакали, а в это время их полные надежд родители вытирали слезы радости. Дни смерти были днями рождения, и никто не знал это лучше, чем Миссия Джонс.

Завтра его семнадцатый день рождения. Завтра он станет на год старше. И наступит семнадцать лет со дня смерти его матери.

Цикл жизни был повсюду — он охватывал все сущее, подобно большой спиральной лестнице, — но нигде он не был столь очевидным, нигде не демонстрировал столь ясно, что жизнь подаренная оплачивается жизнью взятой. И поэтому Миссия ждал своего дня рождения без радости, с тяжелым грузом на молодой спине, думая о смерти и ничего не празднуя.

Тремя шагами ниже Миссия слышал пыхтение своего друга Кэма, который подстраивался под его темп, неся свою половину груза. Когда в диспетчерской им поручили работу для двоих, они бросили монетку, решая, кто пойдет первым, и Кэм проиграл. Теперь Миссия шел первым, с хорошим обзором лестницы. Это также давало ему право задавать темп, а мрачные мысли его лишь подгоняли.

В то утро движение по лестнице было небольшим. Дети еще не встали в школу — те, кто в нее ходил. Несколько заспанных хозяев магазинчиков брели на работу. Попадались люди из обслуживания с пятнами смазки на животах и заплатами на коленях, идущие с ночной смены. Какой-то мужчина спускался, неся груз, превышающий норму, разрешенную для тех, кто не работает носильщиком, но Миссия был не в настроении опускать свою ношу и взвешивать чужую. Достаточно было гневно взглянуть на нарушителя и дать понять, что его заметили.

— Еще три осталось, — пропыхтел он Кэму, когда они миновали двадцать четвертый этаж.

Лямки врезались в плечи, груз они несли тяжелый. Еще тяжелее был их пункт назначения. Миссия не приходил на фермы почти четыре месяца и столько же не видел отца. Брата, разумеется, он встречал в Гнезде время от времени, но и это случилось в последний раз недели две назад. Он ощущал неловкость при мысли заявиться на родительскую ферму в канун своего дня рождения, но деваться было некуда. Он рассчитывал, что отец поступит, как и всегда, и проигнорирует и эту дату, и тот факт, что сын взрослеет.

После двадцать четвертого они зашагали в просвете между этажами, где стены густо покрывали граффити. Здесь воняло самодельной краской. Со свежих надписей кое-где убегали потеки краски: некоторые делались лишь прошлой ночью. На вогнутой бетонной стене вдали от перил лестницы жирными буквами было выведено:

Это наш бунк.

Жаргонная версия слова «бункер» смотрелась устаревшей, хотя краска еще не высохла. Так никто больше не говорил. Уже несколько лет. Чуть выше располагалась гораздо более старая надпись:

Сотри это, приду…

Последние буквы были замазаны. Можно подумать, любой прочитавший не догадается, что там написано. Все равно оскорблением являлась именно первая часть слова.

Долой Верхних!

Прочитав это, Миссия рассмеялся и показал надпись Кэму. Наверное, ее написал какой-то пацан, родившийся в верхней половине бункера и полный ненависти к себе. Он даже не понимал, насколько ему повезло. Миссия знал таких. Да и сам был таким. Он читал все эти граффити, выведенные поверх прошлогодних, а те — поверх еще более старых.