Хотя нет, такое упрощение мне не нравится. Я ведь сейчас выступаю не за Нарышкиных, а за уже признанного царя, за того монарха, который будет способен вести Россию вперёд.

А что до Нарышкиных… Так, если братья царевны в бане вдруг дружно угорят, то вряд ли найдётся у меня хоть одна слеза, чтобы их оплакивать. И нескольких дней достаточно, чтобы понять, что Милославские не так уж и преувеличивали, когда перечисляли и описывали бунтовщикам непотребные дела Нарышкиных.

Вот только и у Милославских рыльце в пушку.

— Ты не жёлтый? — прищурившись, спросил Глебов, показывая, что кое о чём догадался. — Чай это краснокафтанник сподобился явиться по мою душу?

Я расстегнул жёлтый кафтан, и вправду демонстрируя красный подкафтанник. Что они решат, кинутся ли с саблями на меня? Но Глебов с каким-то даже азартом перевёл взгляд в сторону Толстого. Мол, видишь, еще один покупатель на меня появился. Торг будет.

— Кто ты есть? — спросил полковник Стремянного полка.

— Егор Иванович Стрельчин. Полковник Первого стрелецкого приказа! — гордо заявил я.

Лица у обоих мужей вытянулись. И я даже не знаю, хорошо ли то, что они меня узнали, и что я явно становлюсь известной личностью. Или же эта известность до добра меня не доведёт.

— Кровавый полковник! — с неким ужасом произнёс тогда Иван Андреевич Толстой. — Так и мыслил я.

Пришлось на такое выпучить глаза и мне. Я даже малость растерялся. Кровавый полковник? Любят у нас в народе громкие и звонкие прозвища давать.

— И опосля того, как ты более двух сотен стрельцов погубил, смелость маешь прийти ко мне? — мне показалось, что даже с нотками восхищения говорил Глебов.

— Ты и есть наиглавнейший вор и убивец! — выкликнул Толстой.

Но ни от меня, ни от полковника Глебова не ушло то, как после своих выкриков Толстой вжал голову в плечи, будто опасаясь, что его сейчас начнут бить за такие слова.

Не того переговорщика послали бунтовщики. Ой не того! Уверен, что, если бы переговоры с полковником Стремянного полка вёл Василий Голицын или даже брат Ивана — Пётр Толстой, толку было бы больше. Полагаю, что у этих людей и ума, и характера достаточно, чтобы убедить полковника Стремянного полка принять нужную сторону. Что ж, а раз того не сделано, то мне и во благо. Я заговорил:

— Ну, теперь, полковник, ты знаешь, кто есть я. На самом деле повинен ты разуметь и то, что стоять в стороне, наособицу, в этой братоубийственной войне у тебя не выйдет. Кто бы опосля ко власти ни пришёл, если ты смолчишь, всё едино останешься виноватым. И как смолчать, полковник, ежели царь уже избран? Ведь Иван Алексеевич неисправимо скуден разумом, — разразился я пламенной речью.

Я замолчал, давая возможность Никите Даниловичу проявить эмоцию. Какая она будет — задумчивость ли, возмущение, досада или, может, торжество? Мне нужно было понимать, в какую сторону всё-таки склоняется этот человек. А вот самому Глебову, видимо, было интересно сперва увидеть реакцию Толстого.

— Златом и серебром полк твой Стремянной осыпем! — практически выкрикнул Иван Андреевич Толстой.

Я с усмешкой посмотрел на Глебова, всем своим видом показывая, что презираю то решение, которое принимается не в угоду чести и достоинству, а лишь ради денежных выплат. Наемническое, по сути своей.

— Коли со мной рядом станешь, Никита Данилович, то и честь свою сбережёшь, и мошну набьёшь так, как никакие Милославские али Нарышкины не дадут. На том слово моё! — серьёзно сказал я.

Если отринуть всю политическую серьёзность, то это даже потешно — как будто бы два жениха уговаривают девицу пойти замуж, а невеста лишь глазками стреляет. И это нисколько не делает чести Никите Даниловичу Глебову.

— Не по душе мне то, что случилось на Красной площади.