— Не по душе мне то, что случилось на Красной площади. Не вижу я правды в том, кабы убивать стрельцов. Они же, словно дети малые, кожному поверят… — сказал Глебов, глядя в мою сторону.

— За веру! За царя! За Отечество! Вот за что стою я со своим полком. А мздоимцев будет хватать и у Нарышкиных, и у Милославских… У нас царь есть! Природный и законный! — жёстко сказал я, чеканя каждое слово.

Глебов задумался. Я уже видел, что он склоняется к моей позиции. Да и сразу было понятно, что предложение, прозвучавшее от Ивана Андреевича Толстого, показалось, видимо, полковнику не блестящим.

— Ты, полковник, не забудь, что жалование стрельцам твоим отдали, да по ефимке сверху накинули! — привёл, как мне показалось, крайне сомнительный довод в свою пользу Иван Толстой.

Я молчал. Когда уже сказано немало слов, когда позиции ясны, то что-либо ещё говорить — лишь сотрясать воздух.

— Я повинен увидеть царя Петра Алексеевича и царевича Ивана Алексеевича! — решительно сказал тогда Никита Данилович Глебов. — Вот коли так, что лжа все то, что говорят иные стрельцы, то и быть по сему…

— Да как жа так! А серебро, что выдали тебе? — возмутился Толстой, но его вновь не слушали.

— Да верю я в то, что все добре с царственными сынами. Тебе верю… А покажи крест, что произрастает из груди! — словно ребенок, просящий показать фокус, просил Глебов.

Эти слова прозвучали после весьма продолжительной паузы, взятой на раздумье полковником Стремянного полка.

Я показал.

— Нужно в Кремль, пока Толстые не призвали стрельцов к приступу нашей слободы.

— Так за чем же дело стоит? — залихватски выкрикнул я. — Нынче же, полковник, собирай две али три сотни конных стрельцов, да в Кремль пошли. Сам всё увидишь, со всеми поговоришь.

— Так тому и быть! — сказал Глебов и посмотрел в сторону уже почти что трясущегося от страха Ивана Толстого.

— Ты, Иван Андреевич, не серчай. И не хочу я видеть тебя в своих врагах. Но правды — вот чего хочу более всего, — сказал Глебов. — Ты иди по добру, да по здорову. Коли решу на твою сторону встать, так весть пришлю… Иди!

И Толстой поспешил ретироваться, пока такая возможность у него появилась. Я бы арестовал его. Но… Тут я не в своей епархии и не стоит давить на стременного полковника.

И не далее как через полчаса мы с ним в сопровождении трех сотен конных стрельцов рассекали, будто волны, опешивших от неожиданности бунтовщиков и устремились к Кремлю.

И как мне в такой поездке было смотреть в глаза Никите Глебову, который сидел в седле, будто на нём его мать и родила! Ну, а я… что делать, подправлю свой навык верховой езды. Да и то, закрутило меня это время — ни часа свободного не отжалело. Оставалось только демонстрировать раны и рубцы на теле и объяснять свою нелепость, как наездника, многими ранами.

Да и это ли важно. Похоже, что я близок к тому, чтобы своими действиями серьёзно изменить ход истории. Со Стремянным полком мы обороняться будем куда как проворнее.

Наш конный отряд, словно ледокол, рассекал сонные да пьяные «льдины». Нам вслед летели бранные слова, и замыкающая полусотня стрельцов отрабатывала нагайками по бунтовщикам-льдинкам даже чаще, чем передовая полусотня, прорубающая путь к Кремлю.

Если ситуация никоим образом не изменится, и ночью в Москве будет такой же бардак, так нужно совершать масштабную вылазку. А до того момента проверить весь Кремль на предмет пустующих помещений, где можно было бы содержать пленных. Ведь можно нахватать бунтовщиков немало. Такими-то вот… Никакими.

Но нужно быть аккуратными. Человек с похмелья, как правило, злой и дурной.