— Иван, я разумею, что Егор — сын твой, но полковник не простит оного. Говорить нужно! Подметное письмо пришло от Хованского… — сказал мужик, смотрящий на меня, но обращающийся к моему отцу. — Токмо батюшка-воевода наш и спасет.

— От Хованского? — спросил я. — Будет у меня к вам, стрельцы, разговор.

Значит, что? Началось? Стрелецкий бунт? Подметное письмо — это листовка, призыв. И лежать вот так мне теперича невместно. Вот… И думать начинаю уже словами, что никогда не использовал.

Нужно действовать.

— Нам еще, Егор, сперва от Горюшкина отбиться! Опосля разговоры разговаривать, — сказал отец.

— От Горюшкина? Отобьемся! — отвечал я.

* * *

Кремль

11 мая 1682 года

Английская карета, украшенная синим бархатом по бокам, казалась на улицах Москвы чужой. Нет, каретами столицу России не удивишь, особенно рядом с Кремлем. Но такой, когда еще и кучера были в своей форме, на английский манер, да конская упряжь украшена перьями… Такого выезда не было ни у кого.

Чего ни сделаешь для своей жены, если она не взращенная в тереме русская женщина, а свободная нравом англичанка. Да, Евдокия Гамильтон, уже сколько… лет десять назад умерла. Но для ее мужа — словно живая. Прорастила в этом мужчине, тоже преклонного возраста, западничество. Оно уже корни пустило, и раскидистая крона дерева отбрасывала тень и на царя Алексея Михайловича, и на многих других русских людей.

Артамон Сергеевич Матвеев ехал по московской улице с чувством победителя. Он, пусть далеко не молодой человек, возвращался из опалы наполненным энергией. Почти шесть лет этот господин копил в себе, основанную на озлоблении и желании доказать всем свое превосходство, тягу к крутому изменению России. То, что шло ни шатко ни валко при Алексее Михайловиче, сейчас могло быть внедрено полноценно и быстро. Пришло время Артамона Матвеева — так считал этот человек.

Карета въехала на территорию Кремля через Спасские ворота. Стоящие на карауле стрельцы даже не пробовали останавливать такой экипаж. Да и были предупреждены о приезде, как некоторые считают, истинного хозяина Кремля в ближайшее время.

Карета остановилась у Красного крыльца Грановитой палаты. Невиданная почесть, встречать тут будь кого, кроме государя. На ступеньках стояла Наталья Кирилловна, в девичестве Нарышкина.

Артамон Сергеевич дождался, когда слуги поставят ступеньки, обшитые красным бархатом, сам открыл дверцу кареты и чинно, высоко подняв подбородок, сошел на расстеленную красную дорожку. Сделав несколько шагов, мужчина остановился. Наталья Кирилловна, вдовая царица, сама спустилась к своему воспитателю.

— Дядюшка, поздорову ли? Как же я рада видети тебя. Нынче нас никто же не низложит. Будь же сыну моему первым советником и опорою! — сказала Наталья Кирилловна и…

Даже стоящий неподалеку стрелец-рында и тот расширил глаза, ибо произошло невиданное: царица поцеловала руку пока даже не боярину, и не своему отцу [рында — стража, телохранитель].

— Что в силах моих, царица, что в моих силах и с Божией помощью, — сказал Матвеев и направился вверх по лестнице.

Внутри уже все было готово для того, чтобы встречать дорогого… Нет, не гостя, скорее — хозяина.

— Ваше величество, — сказал Артамон Сергеевич, когда из-за спины одного из братьев царицы, Мартемьяна Кирилловича, выглянул малолетний царь.

— А с чего на немецкий манер, дядька, обращаешься ко мне? — с интересом, уже без опаски, выйдя из своего «укрытия», спрашивал Петр Алексеевич.

— Тебе видится сие сомнительным, государь? — спросил Матвеев, желая присесть на корточки, чтобы быть одним ростом с царем.

Но не стал сгибать колен, с удивлением видя, насколько же Петр высок.