Он извлёк из ножен свою саблю и бросился в мою сторону.

— Дзынь! — ударился металл о металл, высекая искры.

Это мой отец подставил свою саблю, загораживая проход ко мне.

— Ты⁈ — казалось, что нет предела удивлению полковника.

Он был всесильным. Он унижал, а другие унижались. Он чувствовал себя божком. А теперь этот культ рушится. Это всегда болезненно для самовлюбленного самодура.

Я резко спрыгнул с телеги. Повело, конечно, но за два шага я выровнял равновесие. В руках уже был пистолет, который тайком подложил рядом со мной, под сено, отец.

— Уйди, полковник! Застрелю! Отца моего не тронь! — выкрикнул я, направляя оружие в сторону Горюшкина.

Я бы уже выстрелил. Горюшкин покинул бы этот бренный мир, если бы не отец, который сейчас стоял напротив полковника, наготове сойтись с ним в поединке на клинках. Была опасность задеть родителя. А, может быть, исполнив некое предназначение в одном времени, я должен был убить ещё одного дряного человечишку и сейчас?

Резко просвистела, рассекая воздух, сабля — полковник нанёс боковой удар в сторону плеча моего отца. Родителя повело в сторону, он запутался в своих ногах и рухнул.

— Бах! — уже не сомневаясь, я выжал спусковой крючок.

Глаза полковника расширились, казалось, сейчас глазные яблоки выпрыгнут из глазниц. Он, не веря, посмотрел на свой живот, на меня. А потом глаза злодея поспешили спрятаться — зрачки закатились за веки, и в полной тишине полковник упал на деревянную мостовую.

Уже собралось больше сотни человек, большая часть двора немалой усадьбы была заполнена стрельцами. Все они молчали и смотрели то на меня, то на лежащего без движения полковника. Отец мой сел, зажимая правой рукой рану на левом плече, и в страхе крутил головой. Он будто бы ждал, что толпа сейчас меня сомнёт, растопчет, разберёт на мелкие кусочки.

Но толпа безмолвствовала. Молчал пока и я, стараясь разглядеть в лицах этих людей, чего же они всё-таки больше ожидают. Может быть, того, что разверзнутся хляби небесные — и меня долбанёт молнией? И были здесь стрельцы не только в красных мундирах, хотя таковых большинство. Были и в синих, и в жёлтых… Это резало глаз, так много ярких цветов, а у меня — пелена перед глазами.

Но что-то нужно говорить. Или кто-то другой скажет то, что мне не понравится.

— Что смотрите на меня, други? Али нынче же я не встал на защиту отца своего, как он встал на мою защиту? Али мы с вами не браты, чтоб стоять друг за друга? А если пришёл в дом наш злодей, что обирает нас, принижает нас, рабов из нас делает… Разве ж не достоин такой человек смерти? Слышал я, что жалование вам не дают в урочный час… — я видел, что говорю правильные вещи, и слова шли легко, одно слово за другим, соединясь в годные предложения, без пауз, не давая людям времени опомниться.

Вижу: накипело все же у стрельцов. Недаром они уже в самое ближайшее время, возможно, завтра или послезавтра, начали бы бунтовать. Или раньше? Сейчас? И я стану тем поводом, что позволит переступить стрельцам красную линию? Тут нужно быть осторожным. Я не хочу бессмысленного и беспощадного бунта. Все же я государственник. Энергию бунта, по крайней мере части бунтующих людей, можно и нужно использовать. Редко когда бунтовщик будет себя таковым считать. Нет, он, напротив возомнит, что борется за правду. И нужно тогда дать эту «правду» людям.

Так, может, я опережаю события?

— Вот полуголова, который хотел убить меня. И, может, убил. Видели ли вы, что за рубаха на нем? Шелковая! Видели, что за пояс на нем… шарф? Золотом вышит! Это ли не доказывает, что вас обкрадывал полуголова? — говорил я и чувствовал, что попал правильно.

Деньги, собственный карман — вот что больше всего беспокоило стрельцов. И теперь они еще больше ненавидели полуголову.