Артамон Сергеевич глянул на собеседника и полным воли жестом огладил свою бороду.

— Ты когда, боярин, начнешь порядок наводить серед стрельцов? Бунта ждешь? — тон Матвеева был уже жестким.

— А ты мне не указ! — ответил Долгоруков.

— А жизнь государя — указ? Пошли на Совет, — сказал Матвеев, не допив вино, ставя бокал на стол. — И накажи, кабы каты не забили того отрока. Я с ним поговорю. Опосля и посмотрим.

— То мое дело! Он полковника зарубил, — пытался противиться Долгоруков, но Матвеев его уже не слушал.

Артамон Сергеевич знал, когда люди лгут, а когда они говорят правду. Глаза того отрока не лгали. А двигался он столь уверенно и лихо, что уже за это посмотреть на молодого стрельца можно.

Ну и золото… Что ж. А вдруг?..

От автора:

✅ Боксёр из 90-х очнулся на конференции поп-ММА. Спонсоры, камеры, хайп.

— Мага, тормози! — орет кто-то.

Бородатый в капюшоне душит парня, вися на нём клещом.

✅ На 1 и 2 том СКИДКА

Глава 8

11 мая 1682 года

— Развяжи! — сказал я, когда понял, что мы добрались до пункта назначения.

Десятник Никифор с недоверием посмотрел на меня. Что-то изменилось в нем. Свой в доску парень казался теперь недружелюбным.

Стрельцы обступили меня, когда Никифор все же развязал узлы на веревках. Можно было и самому освободиться при желании, не так и плотно связали руки. Но зачем?

Я был готов ударить. Да хоть и в лучших традициях мирового бокса — откусить ухо какому-нибудь из своих обидчиков. Даже если действовали по приказу. Зачем меня обходить — и сбоку, и прямо зажимать в полукольцо? Загнали, как зверя. Я же смотрел на стрельцов в свете горящего огня в железной чаше на стене.

Прямо смотрел, гордо, может, и насмехаясь.

В прошлой жизни я полностью утратил веру в любых людей в погонах — год за годом, а особенно в последние месяцы. Лишь только оставалась вера в Первого, доверие первому лицу в нашем богоспасаемом Отечестве. Идеализирую? Как знать.

Вот только если не верить, что хоть где-то есть правда, не убеждать себя, что на белом свете ещё ходит и своё законное место занимает носитель справедливости, то можно сойти с ума. Так что я готов подчиниться, покориться, но… только государю.

Да, знаю, порой и перед другими нужно сделать вид, что искренне кланяешься, проявить покорность, чтобы выиграть время — и уж после проявить себя истинного. Об этом, в том числе, я думал, пока меня вели к помещению без окон, без хоть бы какого-нибудь лучика света. Вот сейчас закроют дверь, и окажусь я в полной темноте.

Многие люди и вовсе не видели больше солнышка, оказавшись здесь однажды.

Я сам направился в камеру, но тут же обернулся к своему сопровождению. Встретился вновь взглядами. Это был тот самый десятник Никифор. И вот что я заметил — даже ещё перед тем, как я устроил представление возле Красного крыльца, его глаза излучали больше доброты и сочувствия, чем сейчас.

— Это к тебе, десятник, зело по-доброму отнеслись. Видать, про твои слова, про злато и серебро, Долгоруков али боярин Матвеев услыхали. Только мы вот что… — сказал десятник.

Сказал и замахнулся..

Я уже видел, как дёргается его плечо, чтобы нанести удар. Поэтому чуть-чуть отстранился. Но был зажат другими стрельцами, пути отступления не было. И удар, может, не в полную силу, но всё-таки настиг меня.

— Это тебе за то, что батюшку нашего, Хованского, выдаёшь! Правильно всё говорят — бирючи егойные, а нынче стрельцов подставляешь! — прошипел Никифор.