— Быстро откройте окна и двери! — начал выкрикивать я, переворачивая Петра на бок, чтобы он не захлебнулся. — Дайте подушку! Боярин, дай нож!

Но тот всё так же стоял с окровавленным ножом в руках, смотрел на Петра, явно растерявшись. Ромодановский, грузный и большой мужик, метался по комнате, отворяя окна и двери.

— Нож, боярин! — повторил я своё требование.

Матвеев неохотно передал мне нож. Я отрезал от своего кафтана кусок ткани и запихнул её в рот Петру. Он уже прокусил губу, и пена была с алым оттенком. Так можно и язык прокусить, а в этом времени лучше таких травм не допускать.

Я придерживал царя, пока у него не закончились конвульсии.

— А государь Пётр Алексеевич-то хвор! — констатировал Матвеев.

— Юлий Цезарь, Александр Македонский, Аристотель, Агата Кристи…

— Кто? — с недоумением спросил Языков.

— Все эти великие люди страдали от падучей болезни. Кто-то называл сию хворь божественным даром. Перед нами же величайший государь России, — сказал я, высовывая изо рта Петра Алексеевича кусок своего кафтана.

Он смотрел на нас осоловелыми глазами, явно не понимая, что с ним произошло.

— Агата Кристи… не слыхал, — задумчиво говорил Языков.

Всё не отпускала его эта писательница из будущего. А мне нужно быть всё-таки осмотрительнее и почаще думать, что, как и кому говорить. Но то бой, то приступ — ситуация явно стрессовая, так и вырвалось.

— В любом разе о сём следует молчать! — строго сказал Матвеев.

Причём в этот момент он смотрел прямо мне в глаза.

— А говорить о том, что на государя странным образом напали двое убивцев. У одного из них пистоли были не заряжены, у другого заряжен был токмо один пистоль. И тот выстрелил, — посматривая на Петра Алексеевича, сказал я.

Да, я уже начинал подозревать Артамона Сергеевича Матвеева. В голове не укладывалось, что он хотел убить царя, но вот то, что он был замешан в этих событиях — точно.

И то, как он на дверь косился — загодя, когда и не было никакого шума. И сам факт, что в Кремле вообще может кто-то ворваться в покои, где находятся главные бояре и сам государь. И то, что Матвеев не захотел оставлять одного из убийц в живых, а перерезал ему глотку прямо здесь…

Очень, очень много сомнений.

— Что стряслось? — наконец-таки выдохнул Пётр Алексеевич.

— Нынче всё уже будет добре, государь, — сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Ваше Величество, позволено ли мне будет покинуть вас? Бояре, будет ли и от вас дозволение? — спросил я, понимая, что пора уже готовиться к ночной операции.

— Ступай, полковник! Труды твои оценены будут! А за государем мы посмотрим! — сказал Матвеев, словно пытаясь во мне прожечь дыру, так пристально он всматривался в мои глаза.

Так и пусть смотрит. Не доверял я никому. Вот только и наседкой быть у Петра Алексеевича — это не мой путь. По крайней мере, когда моего участия требуют иные дела, находиться денно и нощно подле царя я не могу. Да и не позволят мне этого сделать.

И так уже… И полк привёл в защиту царя, и от смерти Петра Алексеевича спас, и приступ падучей хвори купировал. Зная, что Алексеевич умел быть благодарным в иной реальности, могу предположить, что мои действия не пройдут даром.

Да и уже не прошли! Государь сказал, что я полковник! И вот в таких случаях я исключительно за самодержавие. Раз сказал государь, что я полковник — так тому и быть, и нечего каким-то боярам сомневаться в словах монарха.

* * *

Москва

13 мая 1682 года

Выходили мы из Тайницких ворот Кремля.