— Отец оценил бы укрощение дракона Труслоу.

Натаниэль молчал, и Анна повернула к дому:

— Жаль. Пойдёмте тогда, покажу вам моих пёсиков. Вы скажете, что они — самые милые в свете, и мы, прихватив корзинку с принадлежностями для живописи, отправимся к реке. Вы повесите свою потрёпанную шляпу на сук ивы, и я буду вас рисовать. Не уверена, правда, что там растут ивы, я в деревьях разбираюсь не очень.

Старбаку не суждено было увидеть собачек Анны, равно, как и попозировать ей, потому что двери парадного входа в «Семь вёсен» распахнулись, и на крыльце появился полковник Вашингтон Фальконер собственной персоной.

У Анны и Старбака перехватило дыхание. Полковник был облачён в новую серую форму и выглядел во всех смыслах ослепительно. Солнце сверкало на золотом шитье и галунах, рождало зайчиков, отражаясь в начищенной коже сапог. Пара жёлтых лайковых перчаток была заткнута за чёрный ремень, ниже которого был повязан красный шёлковый кушак с кистями. Металл ножен поражал зеркальным блеском, а жёлтый плюмаж шляпы трепетал на ветру. В целом, Фальконер производил впечатление человека, рождённого на свет прямо в этой самой форме исключительно для того, чтобы вести свободных людей к победе на поле славы. Полковник покрасовался перед оконным стеклом и горделиво осведомился:

— Ну, как, Анна?

— Великолепно, папа! — воскликнула Анна пылко.

Высыпавшая из дома чернокожая дворня дружно закивала в знак полного согласия с дочерью хозяина.

— Я ожидал форму вчера, Нат. — мягко попенял секретарю Фальконер.

— Шефферы подвели. — второй раз вралось глаже, — Искренне просили прощения, сэр.

— Прощаю. Прощаю за их мастерство. — Фальконер не мог отвести глаз от отражения в стекле.

Золотые шпоры висели на позолоченных цепочках. Из мягкой кожаной кобуры торчала револьверная рукоять, пристёгнутая золотой цепью к поясу. По швам бриджей шли бело-жёлтые лампасы, в бахроме эполет чередовался жёлтый и золотой шнуры. Сабля с отделанным слоновой костью эфесом, звякнув, покинула ножны. Кривое лезвие вспыхнуло на солнце.

— Французская, — любовно погладил клинок Фальконер, — Моему прадеду подарил её Лафайет . И вновь ей предстоит крестовый поход за свободу.

— Вам очень идёт форма, сэр.

— Форма всякому к лицу. — несколько смущённо сказал Фальконер, вкладывая оружие обратно в ножны, — Дорога не слишком вымотала тебя, Нат?

— Нет, сэр.

— Тогда отцепи от себя мою дочь, и поищем тебе работку.

— Какая работка, папа? Сегодня же воскресенье! — возмутилась Анна.

— Воскресенье. И ты, моя милочка, должна быть в церкви.

— В церкви ужасно душно, папа, а Нат согласился позировать мне. Неужели ты откажешь мне в такой малости?

— Откажу, моя милочка. Нат опоздал на день, а дел невпроворот. Почему бы тебе не сходить почитать вслух твоей матушке?

— Потому что она сидит в темноте, обложившись льдом по совету доктора Дэнсона.

— Доктор Дэнсон — тупица, как и многие другие.

— От многих других его отличает наличие медицинского диплома, папа.

С отцом Анна преображалась. Куда девалась её робость и затаённый страх?

— Папа, ты, правда, заберёшь у меня Ната?

— Прости, моя милочка, заберу.

Анна отпустила локоть Старбака и одарила его на прощание блеклой улыбкой.

— Скучает она. — пожаловался секретарю Фальконер, вводя его в дом, — Заболтать может до смерти. Переночевал в пути без происшествий?

— Без, сэр.

На постоялом дворе в Скотсвиле, где вчера остановился на постой Старбак, никого не заинтересовал ни его северный говор, ни проездное свидетельство, выправленное на всякий случай Фальконером.