|
Когда он к кому-то обращается, всякий отвечает ему приветливо и уважительно, хотя он и понимает не все и тебе приходится ему что-то переводить. Чаевых он дает ровно столько, что официант доволен. Никто в его обществе не смеет вести себя нахально, пьянице он умеет молча посмотреть в глаза так, что тот, бормоча извинения, сразу ретируется. У него есть только один недостаток: он нетерпелив. Бездействие, кажется, доставляет ему буквально физическое неудобство, в дороге он уже после первого получаса становится нервным и, когда поезд останавливается на станции, сразу спрыгивает и спешит что-то купить, все равно что, пирожки, газеты или букет цветов; проводник кивает и приносит стеклянную банку с водой, чтобы цветы не увяли. В сумерках он, чтобы отогнать скуку, задает глупые вопросы: как ты жила до нашей встречи, много ли у тебя было поклонников, сколько раз тебе делали предложение? Невозможно ему объяснить, что ты не хочешь об этом говорить, и не потому, что боишься его ревности, он не ревнив, а просто оттого, что хочешь забыть все, что было до. Потому что до не было ничего: только непрестанно ссорившиеся родители, ограниченные учителя, надоедливые братья, глупые одноклассницы и нахальные ухажеры. Ничего, кроме синего неба, красных тюльпанов в степи, запаха полыни, карагача и книги. Еще дрожащая рука отца, украдкой протягивающая плитку шоколада.
Только тот, кто прижимался лбом к стене, чтобы ничего не видеть, закрывал уши подушкой, чтобы ничего не слышать, только он знает, что означает быть счастливым. — Можно ли полюбопытствовать, господин Буридан, как вы оцениваете нынешнее экономическое положение Российской империи? Несмотря на вставные зубы, дикция у старого Беккера была прекрасная, Алекс понял вопрос, но все равно подождал, пока Марта переведет, чтобы иметь время собраться с мыслями. Он чувствовал себя, как на выпускном экзамене сельскохозяйственного училища, комиссия восседала напротив в кожаных креслах, роль председателя исполнял престарелый банкир с седой эспаньолкой и глубокими морщинами на лице, членов — прочая родня, восседала и пристально за ним наблюдала. На вопросы о семейных делах отвечала Марта, рассказала про стабилизировавшееся, тьфу-тьфу-тьфу, здоровье отца, про сохранявшую всю свою деловитость мать, про учебу Хуго и его увлечение социализмом (на что реагировали равнодушнее, чем Алекс подумал бы), только об Альфреде Марта не знала, что сказать, — да и что говорить об обормоте, который крадет деньги из кассы отцовского магазина, чтобы спускать их в игорном доме? Затем взгляды сошлись на Алексе: откуда родом, кто отец-мать, чем занимается; теперь же заинтересовались кругозором. — Мне кажется, что Россия сейчас на подъеме. Экспорт зерна растет, постоянно открывают новые угольные шахты, народу живется все лучше. Когда я семь лет назад приехал в Ростов, там даже водопровода не было, человек по улицам ездил, на лошади, с большой бочкой, продавал питьевую воду, а за это время у нас… — он стал загибать пальцы, — вымостили главные улицы, построили немало хороших каменных домов, четырех- и даже пятиэтажных, заменили газовые фонари на электрические… — Трамвай, не забудь про трамвай, — переводя, вставила Марта быстро. — Марта просит добавить, что электрический трамвай у нас теперь тоже есть и даже открыт электробиограф, — сказал Алекс с улыбкой, — и все это родилось отнюдь не по щучьему велению, как в сказке… Марте пришлось объяснить, что это за сказка. — Нет, это продукт экономической жизни. Нарождающийся капитализм, как говорит мой свояк. Взгляды мужчин с самого начала были скептичными, холодными, ироничными, женщины же глядели доброжелательно, с одобрением. — Вы оптимист, господин Буридан. У лысого, с порочными чертами лица, украшенного очками в золотой оправе, дяди Эбергарда был, как подобает адвокату, звучный голос. |
