— Истинная правда, товарищ комиссар, нам, бедным армянам, тоже осточертели турецкие беи, которые вот уже пятьсот лет пьют нашу кровь, ах, если бы удалось освободить Анатолию от их ига, мы были бы вам благодарны до конца своих дней.

— Вот так, Буридан. Слушай и учись…

Теперь надо было быстро удрать.

— Ну что ж, товарищ Манучарянц, пойдем на склад.

Они вышли в приемную, оттуда в коридор. Дойдя до «будуара», Алекс остановился и сказал невыразительным тоном:

— Подождите меня в конце коридора.

Август не должен был видеть Арутюнова — доносчиком он не был, но болтуном — да. Когда Арутюнов пропал из виду, Алекс приоткрыл дверь.

— Если кто-то меня спросит, буду после обеда.

Во взгляде Августа, кажется, мелькнуло любопытство, но достаточно ли этого, чтобы встать, подойти к окну и посмотреть, куда это хозяин пошел и с кем? И вообще, если повернуть в другую сторону и сделать небольшой круг, он ничего не увидит.

Арутюнов терпеливо ждал его там, где велено. Как два чужих человека, они спустились по лестнице и вышли на улицу. Там Алекс снова остановился и сказал тихо, не глядя на друга:

— Пойдем сначала ко мне, я живу тут близко.

— Понял. Секундочку, я отпущу шофера.

С деланным безразличием Алекс следил, как Арутюнов подходит к пыльной машине, говорит что-то человеку за рулем, берет портфель и возвращается. Хорошо устроился, подумал он с удивлением, близким к восхищению, — машин едва хватало даже на кремлевских господ, Хуго вечно объяснял, почему так редко приходит, тем, что «машины не было». Он уже хотел подшутить над ловкостью Арутюнова, но подавил импульс — даже наружные стены комиссариата могли иметь уши.

Они шли молча. Один переулок, второй.

— Ну и жарища.

Это все, что Алекс осмелился произнести даже здесь, на безлюдной улице.

— Континентальный климат, безветрие.

Наконец знакомый двухэтажный дом, карикатура на тот, в котором он раньше жил, но пригодный для зимовки. Подъезд, воняющий подсолнечным маслом, — бывшие соседки, проститутки, были отправлены на фронт в качестве санитарок, и вместо них сюда вселился коммунист из Тульской губернии с семьей. А вот и дверь в квартиру, с облупившейся краской.

Первым не выдержал Арутюнов, как только они вошли, он положил портфель на пол и раскинул руки.

— Буридан, старый друг!

— Арутюнов, дорогой!

Они долго обнимались, хлопали друг друга по плечу и даже поцеловались, как русские.

— Какая у тебя гладкая кожа! — удивился Алекс. — Я тут бреюсь уже три месяца одним лезвием. Это предпоследнее, одно еще в запасе, а потом отращу длинную бороду и подамся в староверы.

— Я спасу тебя от этой страшной судьбы. Когда французы сбежали из Одессы, после них осталось немало парижских изысков. Я с их помощью сбриваю скупость красных начальников, но хватит и на тебя. А то, знаешь, деградация, она вещь скоротечная — сегодня старовер, завтра — скопец…

Арутюнов так и вытащил из портфеля первым делом пачку лезвий и только потом буханку белого хлеба, большой кусок сала и бутылку.

— Дрянной русский коньяк белого цвета, — прокомментировал он. — Закуска — любимое блюдо хохлов. Вот и все, что осталось от нашего давнего блеска, Буридан. А как мы с тобой жили — пили массандровское вино и шустовский коньяк, ели икру и венские шницели.

— Икрой я и сейчас не полностью обделен. Мой шурин ведь нынче важная персона, правая рука Троцкого. Или левая, точно не знаю. В любом случае как-то он явился к нам с двумя банками икры. Я удивился было, с чего такая щедрость? Оказывается, прекратился экспорт икры, и весь Кремль питался ее запасами, чтобы не испортилась. Больше им жрать было нечего, только икра.