— Ладно, решено, — сказал он и сразу почувствовал, как возвращаются силы.

Марта не ответила, только прижалась к нему. Солнце грело, вдали загремел духовой оркестр. Они обернулись — по улице маршировала колонна красноармейцев под красными флагами, за ними полз грузовик, обтянутый транспарантами с намалеванными на них лозунгами, в кузове — солдаты с винтовками, штыки кверху. Один из лозунгов гласил: «Крестьянин, если ждешь Врангеля, как с неба ангела, вспомни сказку про барскую ласку…» Интересно, это что еще за сказка, подумал Алекс. Он спросил у Марты, но и жена не знала.

— Наверное, что-то вроде того, как барин мучает крепостных, — предположила она и добавила одобрительно: — Рифмы неплохие.

Вот-вот, подумал Алекс, живут люди десятилетиями, любят, воюют, страдают — и что в итоге от них остается?

Глава третья. Приготовления

Эглитис читал одно-единственное предложение целую минуту, что было рекордом даже для него, и становился все мрачнее. Как всегда, когда он старался скрыть раздражение, его монолитный подбородок задергался и во взгляде появилась такая алмазная острота, что Алекс невольно сжался — еще разрежет тебя пополам.

— Этого я от тебя не ожидал, Буридан! — процедил наконец начальник сквозь зубы.

— Тоска по дому, — попытался Алекс смягчить его гнев.

— Двадцать лет твоя тоска по дому спала, а проснулась именно теперь, когда последние белогвардейцы скоро будут сметены в Черное море и мы наконец начнем строить коммунизм? Странная у тебя тоска по дому, Буридан, я бы сказал, вражеская тоска…

— Ничего вражеского в ней нет. Если бы наша героическая Красная армия не добилась мира на Западном фронте, никуда бы я тогда не поехал. Просто теперь вышло так, что я оказался по одну сторону границы, а мать, братья, сестра и прочие родственники — по другую. У нас, у Буриданов, сильное семейное чувство.

— Смотри-ка, на все у тебя находится объяснение. А ты думаешь, между мной и моими родными не возникла граница? Черт побери, я три года о родителях ничего не слышал, не знаю, живы ли они вообще, однако я государство рабочего класса предавать не собираюсь! В тебе же, я вижу, буржуйская кровь заговорила…

Алекс молчал, давая Эглитису отбушевать — за эти два с половиной года он хорошо узнал начальника, тот был злой только на словах, в душе же весьма мягок.

— И чего еще от вас, эстонцев, ожидать, — продолжил Эглитис в том же духе, — твой протеже Октобер Новембер, или как его там, говорят, был и вовсе первым, кто оказался в очереди, когда эта ваша комиссия начала прием.

Он горько усмехнулся, довольный, что хоть как-то смог унизить Алекса, и взялся за перо.

— Ладно, как я понимаю, от меня ничего не зависит, ты подлежишь уже другой юрисдикции. А то я отправил бы тебя прямо на фронт.

Алекс оглянулся — плотно ли прикрыта дверь.

— Если хочешь, могу, добравшись, разузнать, как там твои родители, и написать тебе…

— Не надо! С буржуазной Латвийской республикой я никаких отношений иметь не желаю!

Обмакнув перо в чернильницу, Эглитис своим широким, волнистым, похожим на женский почерком начертал в верхнем углу заявления резолюцию и поставил подпись.

— Ладно, что-нибудь узнаешь, напиши, — сказал он приглушенно. — Только по почте не посылай, передай через Гуковского.

Отдав Алексу бумагу, он вернулся к прежней степени громкости.

— Наверное, Марта тебе голову заморочила. Протестантские пасторы в одном правы — женщина от лукавого. Моя тоже каждый вечер спрашивает, когда советская власть наконец начнет производить крем для рук, у нее, видите ли, кожа трескается.