|
Чем люди себя в таких случаях утешают? Что данная Богу клятва не в счет, потому что Бога нет? Но ты же сама есть…
— Марта, ты готова?
— Сейчас, папа. Можешь войти, я одета.
Стеснительный, скромный папа: как он постарел за пару последних лет, после операции. Надо бы ему поехать на воды, но откуда взять денег? Подумать только, дед ворочает миллионами, дяди тоже не бедствуют, а отец должен считать каждую копейку. Конечно, если б он написал дедушке и попросил помощи, скорее всего, дедушка не отказал бы — но отец гордый.
— Какая ты сегодня красивая, дочка!
— Неужели? А по-моему в этом платье я похожа на куклу. Смотри! Я хлопаю глазами… Ма-ма! Ма-ма!
— Что случилось?
— Я тебя не звала, я только показывала папе, как кукла говорит «мама»! Это делается вот так: ма-ма!
— Вот из-за этого паясничанья ты и не нашла себе нормального мужа. Иди, Карл, мне нужна твоя помощь.
— А Алекс еще не приехал?
— Не волнуйся, приедет твой Алекс, куда денется? Не каждый же день чухне удается заполучить в жены немку. Карл, сколько раз мне надо повторять?
Мать ошибается, это не паясничанье, это страх, поскольку, хотя взор и блистает, как небеса, сердце все равно темное, словно море, далекое чужое море — то, что за десять верст отсюда, не темное. Неизвестность — вот из чего рождается страх — неизвестность внутри тебя. А если я вообще не такая, какой себе кажусь? Или если сейчас такая, то смогу ли такой же остаться? Что будет, если однажды во мне проснется мама — моя мама? Все так сложно, и нет никакой надежды добиться ясности. Существует ли вообще человек, который способен понять самого себя? Признаться себе в собственном несовершенстве? Какое чудо, что кто-то готов тебя любить такой несовершенной! И что будет, если это чудо разлетится в осколки?
— Горько! Горько! Горько!
Повернув голову, Алекс встретил шаловливый вопросительный взгляд, вынул с философским спокойствием салфетку из-за воротника и бросил на стол.
— Они нас в покое не оставят, — сказал он вполголоса.
Как в зеркале, соседка в белом платье повторила все его движения: отодвинула стул, встала, слегка наклонила голову; губы раскрылись послушно, намного послушней, чем вчера вечером в темноте коляски.
— Ого! — обрадовались гости.
Алекс с радостью продлил бы сладкое мгновение, но интуиция, его верный помощник, шепнула: «Хватит!» Возможно, что кто-то, кого кроме христианских заповедей учили и светским манерам, плюнул бы на приличия и удержал бы соблазнительный рот у губ, пока оба не задохнулись бы, да, кто обучен манерам, вправе иногда о них забывать, но он себе этого позволить не мог.
Сев, Алекс снова заткнул салфетку за воротник и взялся за нож и вилку, прием пищи — занятие удобное, позволяет скрыть смущение и нервозность. Краем глаза он заметил, что все последовали его примеру, — чужая свинья всегда вкуснее своей, как говаривала мать, и, кажется, эту пословицу можно отнести и к людям побогаче; кстати, ничего удивительного в этом не было, заказанное у Чарахчиянца жаркое оказалось сочным и в меру пропеченным. С особенно хорошим аппетитом грыз мясо, разумеется, кассир Речного вокзала Август Септембер, единственный знакомый соотечественник в этом далеком городе. Куда только не раскидали судьба и немцы эстонцев! И в то же время какое счастье, что высокородный тезка номер два дал крестьянам позволение перебираться из одной российской губернии в другую, иначе, страшное дело, пришлось бы быть заключенным в тесной Лифляндии. Теперь же они оба, он и кавалер двух месяцев, как прозвали Августа, сидели за одним столом с теми самыми немцами, которые дома, проезжая мимо в карете или верхом, удостаивали тебя взглядом лишь тогда, когда ты приветствовал их недостаточно почтительно; хотя были ли они теми самыми? Между немцем и немцем, как он стал только недавно догадываться, большая разница, тесть ничем не напоминал ему графа Лейбаку, но не походил он и на лавочников, которых Алекс встречал в Юрьеве, нет, старый Беккер был человеком куда более развитым, даже утонченным; то есть Хуго все-таки грешил против истины, утверждая, что человечество разделено не на народы, а на классы, по крайней мере, что касалось Беккера, его в первую очередь отличало от прочих, по всем приметам, то, что он был… как бы это сказать?. |