|
Тыну объяснил, что брат, в основном, служил в интендатуре, правда, разок попал под обстрел красных и как будто и сам пару раз спустил курок. «Ну, в таком случае экономическое положение семьи заметно улучшилось», — сделал вывод Алекс, но Тыну опять стал материться, поскольку без подобных слов он никак не умел объяснить, что до улучшения очень далеко, наоборот, так скверно, как сейчас, они никогда не жили. «Черт побери, раньше мы продавали картошку скупщику, и тот вез ее в Петербург, но теперь нет ни Петербурга, ни скупщиков». — «А свои покупатели?» — «Свои? У них же нет денег, и даже если б были, они все равно не могут сожрать столько, сколько тут выращивается». По мнению Алекса, наметился любопытный экономический парадокс — раньше земля, в основном, принадлежала немцам, теперь ее у них отняли, эстонцы же, получив национализированные десятины, отнюдь не разбогатели. В городе, как он уже понял, дело обстояло еще хуже, заводы, построенные для удовлетворения нужд большой России, закрылись, царила безработица, ставшая причиной массового недовольства, которое правительство сразу стало интерпретировать как заговор большевиков, толпами арестовывая народ, отдавая под суд, приговаривая к смертной казни и высылке… Что же за идиоты во главе правительства? — подумал Алекс. — Ведь те эстонцы, которых депортируют в Россию, не исчезают, по ту сторону границы они начинают помышлять о мести, а это очень опасно для маленькой страны. Да и те, кого казнят на родине, не умирают полностью, в каком-то смысле и они продолжают жить — в воспоминаниях детей, друзей и знакомых, которые, таким образом, теряют уважение к власти, и хорошо еще, если умеют отличать правительство от родины. Но делать было нечего, Пятса, как он узнал, «сняли», и вместо него в Таллине командовали совсем другие люди.
У Софии был уже весьма скучающий вид, после обеда она вышла погулять, но это ей скоро надоело, и она вернулась в дом. Алекс посмотрел на часы и решил, что пора ехать обратно. — По дороге сюда я встретил на станции одного старого знакомого, он работает посредником у русских, те послали в Эстонию делегацию покупать продукты. Как у вас с урожаем картофеля, есть что продавать? «Старым знакомым» был Август Септембер, и для Алекса оказалось совершеннейшей неожиданностью, что его бывший подчиненный занимается такими делами. Увы, выяснилось, что Тыну посадил картошку только для своих нужд. «В прошлом году половина урожая сгнила в подвале, и я подумал, чего ради мучиться!» — стал оправдываться сводный брат, это было очень на него похоже, всегда находить объяснение тому, почему что-то не сделано. «И для моей семьи не найдешь пару мешков?» — спросил Алекс, но тут вмешалась мать и сказала, что на своих всегда хватит, — мать лучше Тыну знала, сколько Алекс вложил денег в ее хутор. Они пошли во двор, Тыну запряг лошадь в телегу, и они с Алексом взвалили на нее два мешка, мать же со своей стороны добавила большой копченый окорок. По пути на станцию Алекс дал Тыну ряд указаний, помимо прочего велел начинать думать об осенней пахоте. «Да у меня даже семян нет!» — пожаловался Тыну, но Алекс сказал, что пусть он об этом не тужит, семена будут. Он велел передать и Адо, чтобы тот не оставлял землю под паром, подумав, что даже если он с семьей поедет дальше в Берлин, Август Септембер может купить урожай обоих хуторов для своих большевиков. Софии очень понравилась езда на телеге, так что Алекс, в итоге, все-таки был рад, что взял девочку с собой. Матери он обещал, что будущим летом, если ничего не помешает, на каникулы он отправит детей к ней. Эльзе он передал большой привет, сестра продолжала жить со своим аптекарем, их брак был вполне спокойным и устойчивым, только вот так и остался бездетным. Про Ханса никто ничего не слышал. Прощание на вокзале было беглым, как и до того прощание с матерью — теперь, когда он переселился сюда, ни у кого уже не возникало ощущения, что он может уехать надолго или даже вовсе не вернуться. |
