Иная часть отступавших бросилась в ту сторону, где стоял Ячук. Где-то позади вновь завыли волколаки — да, даже если бы их не было там, не было смысла убегать — толпа передвигалась столь стремительно, что за короткое время все равно настигла бы Ячука, растоптала бы его. И маленький человечек пробормотал: «Ну вот: или ты сейчас что-нибудь придумаешь, или пропадешь».

В голове его мутилось; всякие кошмарные виденья, стремительно одно другое сменяя, вихрились в его сознании; но, все-таки, усилием воли он смог припомнить прошлое, когда он, еще принц маленького народа, стоя на брегу Андуина, разучивал древние заклятья и он проговорил, на родном своем языке, зная, что, ежели он хоть в одном слове ошибется — все пропало:

Ячук говорил громко, но вряд ли его тоненький голосок мог услышать кто-нибудь в надвигающейся толпе; ну а если бы даже и услышали — в этом не было бы никакого прока — разве же могли они остановиться. И до столкновения оставалось лишь несколько мгновений; и человечек понимал, что сейчас на него обрушатся эти ноги, и будут топтать его, топтать, захрустят кости. И он понимал, что слово «огня!» — может стать последним его словом.

Но заклятье подействовало. В одно мгновенье, окутался Ячук ярким золотистым облачком, которое, пульсируя вместе с ударами его сердца, взвилось куда-то вверх, под самый купол; встало пред бегущими нежно пламенеющей колонной. Свет был и дивен и хрупок — многие из восставших многие годы не видели подобной красоты; и бегущие впереди, чувствуя, как легко они могут эту красоту разрушить, пытались остановиться — они были в некотором замешательстве, не знали, что делать дальше.

И вновь начиналась давка — слишком их много было, слишком хрупок был каждый из толпы против общей исполинской массы. В рядах бегущих позади, нашелся какой-то горлопан, который заревел: «Это же выход! СВОБОДА!!!»

Ячук вскочил на какой-то метровый валун, и, размахивая руками, что было сил закричал: «Нет же! Нет! Остановитесь!» — при этом, бывший вокруг него свет, собрался в глубокое, нежно быстро облако; и похож он был и на костер, и на огромный, наполненный солнечным светом лист.

Маленький человечек, с ужасом, с болью понимал, что спасая свою жизнь, он загубил неведомо сколько жизней: да — кто-то пытался остановиться, кто-то с остервененьем напирал сзади — и ряды бегущих сминались; и все ближе, хоть и не так быстро, как прежде, приближались к нему. Гибли мучительной смертью десятками, и Ячук уже не мог принять, что вот все они гибнут из-за него — он пытался утешить себя мыслью, что все это дурное виденье, что просто не может этого быть, и, все-таки, ему было жутко…

Они были совсем близко, и вот приметил Ячук в первых рядах огромную фигуру, и сразу признал в нем сородича Мьера — на великана напирали сзади, об него разбивались, он пошатывался, но, все-таки, еще удерживался на ногах — он увидел Ячука, и теперь внимательно его разглядывал, пытался расслышать его за ревом толпы. Ну а маленький человечек, что было сил надрывался:

— Остановитесь все! Остановитесь!

Он и забыл в эти мгновенья, что делает все это ни потому, что может принести какое-то благо для этой толпы, а только для того лишь, чтобы спасти свою жизнь. Медведь-оборотень в темных глазах которого блистало золотистое облако, решил, что у этого человечка именно есть какой-то замысел, и он развернулся, и, продолжая медленно отступать, так он, все-таки, вынужден был отступать под столь многочисленным напором, вскричал зычным гласом:

— Остановитесь! Слушайте его! Он укажет нам дорогу!

Голос великана был столь силен, что его услышал каждый в этой многотысячной, ревущей толпе.