Но вот, в одном месте тьма сгустилась особенно плотно, и встала непроницаемой колонной, из глубин которой, впрочем, тут же проступил серебристо-звездный свет, и, окутав темные грани облагородил их, преобразил в милые девичьи черты — в двух шагах от страдающего Келебримбера стояла дочь его Лэния, и говорила тем нежным напевным языком, в котором даже хорошо знавшие ее, признали голос дочери государя.

— Что же ты убиваешься так, батюшка? Только подними голову и увидь — это я, дочь твоя. Жива я, и жду, чтобы вызволил ты меня… — когда Келебримбер вскинул на нее страшно вытянутое, до дрожи напряженное лицо, то с мягкой улыбкой продолжала. — …Как же ты, мог поверить, что я мертва; да еще от твоей руки погибла?! Батюшка, батюшка — да разве же может быть такое?!..

Она еще что-то говорила — что-то такое же упоительно нежное, успокаивающая, и уверяющее Келебримбера, что она жива, но только находится в плену, на севере, и только нужна его помощь. Потом она, тихо улыбаясь, испуская волны звездного света, склонилась над ним, и осторожно в лоб поцеловала — тогда Келебримбер вскрикнул, как кричат умирающий, в последнее свое мгновенье, вытянул, пытаясь ее удержать руки — но они свободно прошли через призрачное веретено, а сам призрак отхлынул в сторону, и не сказав больше ни слова, стремительно скрылся на западе. Все бы это ничего, и не помешало бы единению Альфонсо и Рэроса, но, когда перед этим хлынула тьма, Аргония, решив, что — это новая напасть, бросилась, повалила Альфонсо, заслонила его грудью… Она склонилась над ним, и шептала:

— Еще одно стихотворенье. Одно из немногих, которые я уже Там сложила. Конечно — я бы даже и не знала, что такое стихи, если бы не нянюшка моя — про нянюшку я тебе потом расскажу, а ты сонет выслушай:

…Я не любила еще никого! Поверьте мне! — страстно взмолилась Аргония, даже и не понимая, что Альфонсо по прежнему и не видит, и не слышит ее. — Я только лишь от предчувствия сонет этот сложила!.. Сердце, выходит, и тогда уже чувствовало, что есть ты, Единственный, и вот…

В это время над толпами, над верстами и заснеженными и отчаянными взмыл голос Келебримбера. Эльфийский государь требовал, чтобы армии немедленно собирались, и шли вслед за ним на север, за Лэнией. На это возразил ему Гил-Гэлад, заявив, что и он, и многие видели, как погибла настоящая Лэния, а теперь приходил лишь призрак, созданный, впрочем, столь искусно, что по внешним проявлениям невозможно было отличить его от настоящей эльфийской девы — Гил-Гэлада поддержали еще несколько видных эльфов, и говорили они уверенно, и с болью, напоминая, сколь велики потери, и пока не поздно надо укрыться за стенами Эрегиона, тем более, что этим стенам так же грозило орочье войско… Много чего было сказано убедительного, только вот совсем не слушал их Келебримбер — да разве же может хоть что-то сдержать человека, иль эльфа в таком состоянии? Мельком услышавши эти, как ему показалось «ничтожнейшие» возражения — он только с еще большей силой уверился, что дочь его жива, и он уже не мог принять того страшного, что с такой силой давила на него совсем недавно. Он уже стоял на ногах, и старался не смотреть вниз, где сиял девственной чистой этот умиротворенный лик, для которого уже безразличны были все эти порывы, и страсти.

И Келебримбер произнес страстную речь. Он, проживший ни один век эльфийский государь, чувствовал теперь себя, как юнец с кипящей кровью.