|
Все в нем перемешалось: и ненависть к тем, кто унизил его, в такое бедственное положение привел; и жуткая, страстная, иступленная жажда вырваться из этого болота вверх, к власти… Да о всем и не упомнишь. И все эти часы он прорывался из копошащейся слизи вверх, пока, наконец не выполз в то леденящее, темное, в чем двигалась обезумевшая двухсоттысячная армия. Он увидел эльфа на коне, бросился ему наперерез, подхватил за руку, сдернул в грязь, сам же в седло запрыгнул, и вот уже высился там — покрытый грязью, и оттого похожий скорее на тролля, а не на человека. Он принялся было кричать — однако, грязь набилась в горло, и вышел только захлебывающийся хрип — тогда он принялся откашливаться, и разразился безудержным приступом кашля, который резкими рывками драл его тело. Теперь он и кашель ненавидел! Он страстно боролся с этими, все новыми и новыми приступами, он жаждал — о, как же он жаждал выкрикнуть свои повеления! Он, ведь, уверен был, что, как только все эти люди услышат его, так и повинуются…
Альфонсо ехал, высился на своем Угрюме впереди всех. Его догнал государь Гил-Гэлад, а вскоре и Келебримбер, рядом с которым был еще и Рэрос. Адмирал Нуменора смог перебороть собственный ужас, и говорил более-менее связно: — Сейчас все мы превратились в детей!.. Да, да — именно в перепуганных, потерявшихся детей. Ведь всегда, когда идет какая-то столь значимая армия, когда ведут ее мудрые правители есть некая уверенность, серьезность: теперь ничего этого нету. Посмотрите — и командиры, и мы сами потерянные, ничего не сведущие… Враг ведет нас в ловушку… — Ах, да что говорить то! — мрачно изрек Гил-Гэлад. — Уж если мне не удалось остановить их!.. Да и знаешь — сам это чувствую: какая-то великая мощь все тянет и тянет нас на север. Отчаянье. Жуть. Будто и нет ничего за пределами этого мрака. Будто это… что-то космическое, болью веков терзающееся, нахлынуло на Среднеземье… А мы — какие же мы жалкие пешки во всем этом… Тут правитель Серых гаваней посмотрел на Альфонсо, который высился в седле без движенья, и не слышал, и не видел ничего из того, что по сторонам говорилось. Сзади, выгнувшись к его щеке, сидела Аргония — девушка все это время плакала, и для нее так же не существовало окружающего мира, но был только Альфонсо. — Почему же ты не слышишь?!.. Ты погружен в свое горе, но знай, что нет смысла так убиваться! Ведь я же тебя люблю!.. — и тут ее голос исполнился истинного трагизма. — А, быть может, никогда ты и не обратишь на меня внимания. Вижу — любишь ты ту, иную… Но все равно — слышишь — клянусь тебе всем сердцем, всей душою, любовью своей клянусь, что, ежели даже гнать меня прочь станешь — все равно не оставлю тебя!.. Потому что люблю!.. Ежели противна тебе стану, так хоть издали, незримая за тобой следовать стану… В это самое время, за три сотни верст к северу, Вероника пением своим воодушевила Цродграбов, и пение их подняло и разметало по небу воронье око; и теперь все то отчаянье, которое охватило древнего духа, когда погибла единственная за многие-многие века его любовь — сгустилась над этим местом. В эти страшные часы даже барлоги, драконы, бессчетные племена тварей — все они, еще недавно чувствовавшие присутствие высшей силы, остались без его руководства. О как же он ненавидел эту массу копошащуюся в грязи! Как он жаждал испепелить всех их, видевших его слабость, послужившие причины этой страшной все тянущейся и тянущейся боли. Нет — ему удавалось сдерживаться, и только несколько раз еще вырвались молнии и испепелили каких-то случайных жертв. Он вел их к иной цели, но при этом и скрежетал черными валами, и заходился иногда в вопле, который иногда в этих черных уступах и погибал. И все свои силы он обратил в волшебство, и в этом отчаянье, потери Единственной, когда бы он создать тысячи изжигающих болью поэм — он вершил зло, и на этот раз превзошел даже своего учителя. |
