|
Я люблю тебя…» — и он принимал эти простые слова; он, измученный, во вспышке боли, уже смирился, что отвержен Нэдией. Оказавшись в преисподней, он надеялся вспоминать ее облик, нести его через муки, а потом, все-таки, вырваться к ней. Однако, вот он видел что-то истинно любящее его, чувствовал, что эта душа действительно близка его душе, и вот уже стал жадно приближаться к этому шепоту, да и сам, совсем тихо, боясь что она исчезнет, зашептал:
— Ты приняла все это. Ты, кто бы ты ни была, действительно любишь меня такого, какой я есть. Хорошо… Как же хорошо, что ты ласкаешь меня своим голосом. Да, да — успокой меня, пожалуйста… И тут же сторонний голос, вкрадчиво подсказывал ему: «…И поцелуями меня согрей…» — и Альфонсо, которому действительно очень не хватало нежного поцелуя, зашептал, повторяя эти слова. Нет, нет — он даже и помышлял, что здесь может быть какое-то предательство чувства к Нэдии — так же он приник бы к роднику со светом, здесь не было ничего физического, ну а духовного… ведь он принимал ее как часть своего духа — он так истомился, что не замечал страшного противоречия. И вот он внятно повторил эти слова: «…И поцелуями меня согрей…» — и тут же переменилось. Тогда он вспомнил свой давний-давний кошмарный сон — именно с этим сном я ввел в эту скорбную повесть Альфонсо. То виденье, которое пришло к нему в день Восхождения, и которое было разрушено шелестом крыльев орла — посланника Манвэ. Тот сон, казалось бы навсегда забытый теперь разом вспомнился — только теперь это был не сон — это была кошмарная явь. Не было больше Аргонии, он стремительно несся среди багровых, клубящихся туч, потом была рокочущая воронка, потом — падение во мглу; потом он — вновь оказался рядом с Аргонией, где-то среди благоуханных трав. Только вот теперь у Аргонии были два непроницаемых вороньих ока — и голос вздымался такой болью, что все темнело, и голова Альфонсо наполнялась раскаленным гулом: — Ну, вот и все. А мне еще приходилось сомневаться… Я все пытался постигнуть, что это за чувство. Оно то слабостью мне казалось, то величайшим, непостижимым, или уже забытым мною. Я страстно боролся, и вот решил устроить последнее испытание — тебе, мною избранному. Ты не прошел испытания, Альфонсо… Все оказалось так просто — это ничтожная слабость — это действительно только для безумия, только для слабости. Все это от низменного, от животного. Скоты орки быстро размножаются — их самки все время ходят пузатые, и никаких мужей нет, никакими чувствами они себя не забивают! А это все, даже и самое высокое — все то же — животное. Захотелось ласки, поцелуев — вот и все — только не хочется вам грязными казаться, и вы, вместо того, чтобы, как орки поступить — поэмы придумывает, на бред время тратите — когда бы, в то же время, достигать чего-то могли!.. Вот и все. Вот и я буду достигать своей цели — и тебе помогу — благо, что совсем, совсем немножко осталось… Нэдия, Нэдия!!! — вдруг взорвался он воплем. — А я следил за этим чувством — вот как все просто — на месте Нэдии любая самка могла оказаться!.. А я, ведь, даже и мучался с тобой… Ну, все довольно-довольно — провели вы меня этими стишками, и я этого не забуду — теперь то я прежним становлюсь!.. Радуйтесь!!!.. Альфонсо, хоть сознание его и мутилось, все-таки понимал, что что-то безвозвратно уходит, и еще пытался это остановить. Он схватил этот призрак за руки, и, не обращая внимания на жгучий, мучительный холод, который исходил от нее, закричал: — Это же все твое выдумки! Ведь — это делаешь нас несчастными! Оставь и мы будем жить просто и счастливо… — Да нет, нет! — в голосе призрака гудела злоба. |
