— Прости, если можешь… Да, я вижу, что простил… Теперь то все успокоилось, ничто, никогда не будет терзать душу… Будут долгие дни излечения, и ты мне поможешь, милый брат… Какое же блаженство, что прекратилась эта боль… Как же тихо, тихо — какая блаженная тишина…

— Да. — мягко улыбаясь, прошептал Робин.

В оке его было такое спокойствие, что все шрамы становились незаметными — и лик становился незаметным, было что-то прекрасное, светлое. Он мечтательно, тепло вздохнул, и плавно, оглядываясь повел головою, продолжая шептать:

— Смотрите — пока эти стены темные, но вот-вот озарятся они ее приближеньем. Да, я чувствую, сейчас распахнется все нежном сиянии…

— Прошу тебя, посвяти и этому строки — шепчи не переставая. Ах, как же небывало хорошо сейчас на душе стало! Неужто же нашел я спокойствие?!.. Говори, говори, милый брат…

…Ах нет, нет! Простите! — тут же замер Робин. — …Я не хотел так мрачно! Я то хотел сказать, что дворец — это крупинка той дальней звезды, и она его ищет в бескрайнем просторе, а он под покровом из вод темной мглы… Но, в общем, я хотел сказать, что рано или поздно им предстоит встретится, потому что всем предстоит соединится в любви небесной… Простите, простите меня за эту мрачность!..

— Ничего, ничего — мне очень понравилось. — молвил Сильнэм, и смотрел на Робина, ожидая, что тот будет говорить стихи.

Однако, Робин уже и забыл от чего печаль была, забыл, конечно, и эти строки в одно мгновенье рожденные, но все-то вглядывался в плавное движенье темных стен, все выжидал, когда появится Вероника. Потом, неожиданно пришла ему в голову мысль, и он тут же высказал ее:

— Да, к счастью этот вихрь прошел. Я верю, что больше не будет этого грохота… Но, как он играл нашими чувствами, не так ли, Сильнэм?.. Вот сейчас мы от некой незримой тяжести освободились, и чувствуем друг к другу чувства самые нежные, так вот — давайте же поклянемся, что, что бы ни случилось, какие бы испытания на нас не выпали — не изменим этим светлым чувствам. Я клянусь… — и он обнял Сильнэма, и поцеловал его в щеку.

Сильнэм тут же и с готовностью, с искренностью поклялся Робину, что не изменит доброму отношению к нему. Сикус так ослаб, что ничего не мог вымолвить, однако, по тихому, нежному взгляду из под его прикрытых очей, было ясно, что и он клянется.

И вот, когда слова клятвы были произнесены, Робин замер в ожидании. Теперь, когда эти слова были произнесены, он был уверен, что через этот плавно движущийся, безмолвный мрак польются лучи нежного света, и покажется ее легкий, плывущий стан. Он так ожидал этого, что, когда это на самом деле произошло — он принял это как должное, и он уже до этого знал, что протянет к ней руки, что бросится и падет перед ней на колени, и в радости, в величайшем творческом упоении, будет целовать грязь возле ее ног. В нем уже бились сонеты, поэмы… он дрожал, предчувствуя, как будет говорить их, как будет созерцать ее лик, однако вышло все против его ожиданий…

То, что пережив Рэнис, когда потерял Веронику можно описать как безумную, и горькую-горькую желчь. Он почти не вспоминал ее облика, но все ненавидел тех, кто ее похитил. А кто ее похитил? Все всплывали лики Барахира, Робина, Ринэма, бессчетных Цродграбов — одним словом, всех тех, кто окружал ее в те последние счастливые мгновенья. Могучая леденя струя отбросила его куда-то далеко в сторону, и все это время он то шел, то бежал, то падал и полз, жаждя только добраться до Вероники.