|
Из широко раскрытых его глаз катились слезы, и он вглядывался в эти бессчетные, устремленные на него лица, звал тоненьким голосочком, то матушку свою, то батюшку. Сначала ему было очень страшно, но потом, видя с какой жалостью на него смотрят, он перестал бояться, и даже робко улыбнулся этим тысячам устремленных на него глаз, и стал спрашивать, не видел ли кто его родных. И, ежели вначале, все испытали горечь, даже боль, от того, что — это не Вероника, то теперь нежность к этому малышу вытеснила то чувство — они смирились с гибелью Вероники, и видели в этом малыше всех тех убиенных ими в безумии, всех тех кажущихся беспомощными, у которых хотели они теперь молить прощение. И вновь они опускались на колени, и смотрели на него, обычного ребеночка, с благоговением, как смотрят на святого — но теперь они уже не ждали какого-то чуда, но только плакали, и надеялись, что удастся как-то искупить свою вину. Ребеночек спускался медленно, но вот совсем остановился, пронзительно вглядываясь в один из ликов. То была женщина из народа Цродграбов — она была очень худа, как и все они; и на самом то деле, вовсе не его мать была (а мать ребеночка погибла) — но в ней он почувствовал те же нежные чувства, что и в матери, и ему так захотелось, чтобы это действительно была его мать, что он и поверил в это — и вскрикнув, вытянув вперед ручки, плача и смеясь, бросился к ней. Она была не в первых рядах, но, когда увидела его, спускающегося с холма, то поверила, что — это ее ребеночек; ведь она потеряла своего в хаосе, ведь все это время сердце ее болело, все время надеялась она — да, да — конечно же это был он! Издав какой-то нежный, певучий крик, словно некая неведомая птица из сказочного Валинора — бросилась она к нему навстречу — те, кто были между ними, стремительно, но по прежнему не толкаясь, раздались в стороны, и вот произошла эта встреча. И, хотя не было того полного единства, как в световом облаке, все-таки, они были братьями и сестрами, и чувства одного пересекались с чувствами иного — и потому все видевшие или даже не видевшие, но знавшие про это — чувствовали, что и они обрели потерянного ребенка…
Во время этого чудесного явления, никто не хотел думать о мрачном, даже и не мыслимым казалось, что это мрачное еще где-то осталось, а потому и позабыли про девятерых, которые были уже далече. Сначала они хотели бежать, и, действительно, бежали бы до самых Серых гор (а они уж чувствовали, что именно среди Серых гор Альфонсо) — но тут услышали конское ржание. Никто не знает, откуда взялись эти кони, однако, как только девять выбежали за пределы стоявших вокруг холма — они уже поджидали их — это было девять коней, которым обильный, разлитый вокруг свет доставлял, судя по всему, мучения. Видно, этим коням хотелось бежать, однако, некая незримая сила, удерживала их против их же воли. Но вот девятеро, не сговариваясь, бросились к этим коням, оседлали их, и вскоре уже скакали в сторону Серых гор. Так же, за время езды не было ни сказано ни одного слова — когда же они ворвались в ущелье, и эхо от ударов копыт загудело по стенам — звук этот показался им кощунственным… Угрюм наконец то довез Альфонсо до темного, угрюмого места. До этого он много петлял по становящимся все более узким ущельям, и вот, наконец, остановился в этом тупике. Здесь под ногами был черный, рассеченный многочисленными, глубокими, но очень узкими трещинами гранит, а истерзанные временем стены возносились высоко-высоко, на целые версты — где-то очень далеко, ежели задрать голову, можно было различить маленький-маленький клочок неба, но Альфонсо не поднимал головы — как только Угрюм остановился, он спрыгнул с седла, и бросился к стене. Вокруг была густая тень, в который все-все расплывалось, становилось нечетким, расплывчатым, стены извергали из себя мучительный, сильный холод, однако — и этого холода не чувствовал Альфонсо — вот он подбежал к стене, и вцепился в нее, лицом вжался, да с такой силой, что тут же расцарапал его в кровь. |
