|
На эти орудия даже смотреть было больно, казалось, что еще издали все эти шипы впивались в глаза. Они уж подумали, что «горилла» понесет их прямо к орудиям; однако, их перенесли в ту часть залы, за которой зубья стен расступались, и обнажалась вздымающаяся от подножья трона тьма; там так же, как и возле «рельсов» змеились по выжженным камням кровавые молнии. И вот на фоне этой тьмы, на возвышении к которому поднимались ряды грубо обточенных, щербатых ступеней, восседал некто похожий на… двухметровый, перезрелый, уже и подгнивший помидор. Такое было впечатление, и потом только заметны становились выступающие из этого красного шара тоненькие ручки, еще более тоненькие, маленькие ножки, наконец тонкие прорези на месте глаз, даже какие-то мутные крапинки там, тонкая но очень длинная прорез на месте рта, а вот носа совсем не было; на «помидоре» не было никакой одежды, и красная его плоть была везде гладкой, без всяких признаков анатомии, вот, разве что, обвисали кое-где куски подгнившей, темной плоти.
«Горилла» не остановилась у подножия, подняла их по ступенькам; и протянула в сжатом своем кулачище прямо к верхней части «помидора», к маленьким его, мутным глазкам. Ударил резкий запах — такой запах издают совсем уже изгнившие, сморщенные фрукты, но он не был знаком никому из братьев, так как они и не видели никогда фруктов. Мутные глазки стали выпучиваться, и вылезали все больше и больше из орбит, так, что казалось, что сейчас вылетят. Цвет у них был густо-коричневый, почти черный, словно бы распирала их изнутри помидорная гниль — эти глазищи выпучивались навстречу четырем головам, которые вырывались из кулака «гориллы». Вот раскрылся длинный рот, и раскрылся так широко, что, казалось, «помидор» сейчас порвется надвое. Рот не закрывался, а из глубин его раздавался до смешного густой, басистый и серьезный голос: — Вы преступники. Вы будете сознаваться. Называть соучастников. Называть заговор. Называть сейчас; потом — наказание. Называть. Тут не удержался, взвился яростным, язвительным голосом Рэнис: — Вот дурак то! Пнуть бы тебя, и порвался бы, шарик ты надувной! Да нас же сюда терзать принесли! Ну, и терзайте, безмозглые вы твари! Все равно ничего больше не умеете! Ха-ха!.. Соучастников назвать — вот тебе! И тут Рэнис плюнул прямо в выпученный, вытянувшийся уже в полметра, почти до них дотронувшийся глаз. Увидевши это, Ринэм, которому только-только, и с большим трудом удалось высвободить руки; сложил свои ладони в молящем жесте, и голосом, деланно спокойным, миролюбивым начал: — А дело-то все в том, что нас несправедливо обвинили. Действительно, нами замечен был некто небольшого роста, настоящий карлик… — Да ты что?! — в ярости, брызгая слюною, прорычал Рэнис. Ринэм метнул на него быстрый взгляд, подмигнул — однако, Рэнис, конечно не понял, не хотел понимать всего этого хитроумия. Ну, а Ринэм поспешно и громко, чтобы перекричать следующий окрик своего брата, продолжал: — Мы доложили бы об этом лазутчике, однако, нас уже опередили. Не понимаю только, почему подозрение сразу пало на нас. — Организаторы заговора — вы. Вы сопротивлялись. Вы убивали… — Да, да, да! — аж взревел Рэнис, и еще раз плюнул, но на этот раз в другой выпученный глаз. — Били, и еще будем бить! Скрутили! Ну, знайте — отпустите, всем вам, гады, глотки перегрызу! Ну — терзайте! Ломайте! Калечьте! Презираю вас, потому что ничего, кроме этого и не умеете вы делать! Вот вам! — и он еще раз плюнул. Ринэм все пытался перекричать своего брата и, наконец — это ему удалось: — Вот видите, какие у меня нервные братья! Все получилось из-за недоразумения; они просто не разобрали — они, как верные рабы, и подумать не могли, что на них нападают благодушные орки; они подумали, что — это Враги. |
