А капитан пограничной службы тем временем, пересчитав упавшую по милости небес взятку, тщательным образом оформил все документы на взяткодателя, внёс их в рапорт и отправил его в вышестоящую инстанцию, тем самым полностью следуя пятой поправке к должностной инструкции. На границе вновь воцарилась ленивая скука…

***

Бывают моменты, когда для выражения обуревающих человека чувств недостаточно обычной речи. Передать всю палитру становится возможным лишь, если призвать на помощь поэзию или музыку, а может и всё вместе. Ведь что есть искусство, как не способ раскрыться перед миром в попытке поведать о том, что невозможно просто рассказать, показать или объяснить?

Стоя перед приоткрытой дверью комнаты в общежитии, я озадаченно вслушивался в мелодичные звуки, доносящиеся из глубин места моего нового обитания. Уверенно опознав в переливах звучания акустическую гитару, я удивленно хмыкнул и толкнул дверь, желая поскорее убедиться в собственной догадке. Тем временем в волны перебора струн, стоит заметить, очень энергичного и довольно залихватского, вплелся юношеский голос, фонтанирующий ироничной печалью и весельем одновременно:

Песня билась в стенах квартиры, словно зверь в клетке — мелодия плыла громкими, накатывающими волнами, повторяющиеся строки усиливали этот эффект, впечатывая их в мозг серией мелькающих образов. Пел мой друг, не узнать его голос не было никаких шансов, пусть он и звучал в высшей степени необычно: не так звонко, как я успел привыкнуть, гораздо более чувственно, жонглируя интонациями и беспощадно попадая в ноты, звучно, но не пронзительно… Разувшись в прихожей, я как можно тише прошёл в комнату, чтобы ненароком не привлечь к себе внимание.

Алексей сидел на подлокотнике кресла, обратив лицо к раскрытому окну и музицировал, весь отдавшись этому процессу. Все мы по-настоящему честны лишь в момент уединения с самим собой и мне посчастливилось застать его в одно из таких мгновений: растрепанный, ещё чуточку пьяный после ночных возлияний, о коих свидетельствовала пустая бутылка из-под шампанского на ковре, он пел душой, выплескивая в каждой строчке, в каждой ноте терзавшие его эмоции, раскрываясь перед миром полностью, чуть ли не выворачиваясь наизнанку.

— Крокодил не ловится, не растёт кокос, Плачут богу молятся, не жалея слёз, Плачут богу молятся, не жалея слёз, Крокодил не ловится, не растёт кокос!

Окончив куплет, он понурился и повесил голову, пьяно покачнулся, встряхнул рыжими кудрями и попытался встать, но потерял равновесие и завалился в кресло, не выпуская из рук гитары. Его мутный взор прошелся по комнате и сфокусировался на мне только после отчаянных усилий. Мне ничего не оставалось, кроме как выразить своё восхищение увиденным и услышанным:

— Браво, Лёха! Просто, незамысловато, но так искренне! Не подозревал в тебе таких талантов.

— Это потому что жизненно! — мрачно буркнул он, завозился, устраиваяясь поудобнее, и спросил: — И давно ты здесь?

Его обычно подвижное и жизнерадостное лицо выражало неподдельное расстройство и вселенскую печаль, вид он имел помятый, словно побывал в переделке — на рубашке отчетливо не хватало пуговиц, одно ухо вызывающе покраснело и чуть топорщилось, а на щеке медленно наливался синевой отчетливый отпечаток ладони. Изящной, явно женской ладони.

— Давно, друг мой, давно. Не думаю, что с самого начала твоего сольного концерта, но достаточно, чтобы понять основную мысль. И всё же я предпочту услышать твою версию…

— Мою версию. — повторил он за мной и иронично улыбнулся.