— А мысли читать? — спросил Мих жадно.

«Можно и мысли…» — ясно и четко услышал Мих, будто слова постучались в самое сердце… ему стало жутко…

…Восхитительный рассвет окрасил небо розовым, а под сводами полуразвалившегося дома затрепетал робкий костерок.

Мих смотрел, как Рая хлопочет над котелком с горячим супом, и вдруг осознал, что… любуется… и сам удивился этой мысли. И странному, доброму порыву — желанию подойти, обнять, погладить по волосам — и только… и не надо ничего больше… И этого чувства Мих испугался. Побоялся дать ему волю — захлопнул клетку, и оно забилось в груди, как птичка… оборачиваясь обидой, как по волшебству превращающейся в желание — обладать!.. сказать «Моя!»… и это желание, второе, было намного страшней…

Оглянувшись и не увидев рядом ни Нефью, ни Дара — только Скирр сидел прямо на плитах, скрестив ножки, — Мих осторожно спросил:

— Рая… а Хранителям… любовь полагается?.. Мы можем любить?..

— Все могут, — сказала Рая… и посмотрела ему в глаза (взгляд ее стал вдруг таким живым, таким теплым, что на Миха ощутимо повеяло этим теплом) и улыбнулась. — Только тот, кто любит — настоящий человек.

Мих тогда не понял, что на самом деле эти слова значат. Но они стукнули в сердце, как что-то невероятно важное и… трогательное…

— Я люблю тебя, — сказал Мих отчаянно… Распахнулась клетка — и птичка выпорхнула и полетела, пока не поймали снова…

Рая оставила котелок и подошла… Она была на полголовы выше мальчишки, и на девять лет старше. Зато он был древнее, чем все радиксы вместе взятые… но разве это важно?..

Она провела рукой по горячей щеке Миха и обняла его… Это был жест такой живой, такой человеческий — совсем не похожий на холодных и спокойных радиксов…

А Миху уже не хотелось говорить «Ты моя!» — хотелось упасть перед ней в талый снег и прошептать «Это я твой…»

…Обнявшиеся радикс и человек отражались в карих лемурьих глазах…

…Из-под снега выступали обломки мраморных плит и торчал покореженный фонарь. Дар прошел мимо. На проржавевшую машину посмотрел. С водительского места пустыми глазницами глянул полуистлевший скелет… чтоб истлеть до конца, надо сначала оттаять… а этот был наполовину льдом.

Дар заглянул в кузов, под разорванный пулями и растрепанный ветром тент… Один на другом там лежали замерзшие детские трупики. У некоторых были даже лица…

Мальчишка смотрел долго, неподвижный, словно каменное изваяние — и вдруг сорвался и побежал…

Нефью понял, что ему просто стало страшно. Все боятся призраков войны. Вот таких, неупокоенных, замерзших… Дар просто испугался. Хранитель — все-таки такой же человек, как и все. Это радикс бы посмотрел спокойно, рассудив, что поздно их спасать, а человек этого не мог: как легко поднять ужас из глубин его души!..

Нефью побежал догонять Дара… и скоро уже ему, сидящему на коленях в сыром ноздреватом снегу, положил руку на плечо… тогда он ясно почувствовал, как мальчишка усилием воли поборол ужас, как прояснился его разум, как сердце стало биться ровнее, и отступили удушливые слезы.

— Что с ними случилось? — спросил Дар отрешенно, в общем-то, ответа и не требуя. — Человек вез детей. А кто-то расстрелял машину… А он детей хотел спасти… Может, это был герой.