Он был одет по-домашнему — в свободные брюки и тунику с распахнутой грудью, она — в тонкое ниспадающее платье, рельефно драпированное на груди. Локоны девушки рассыпались по ее плечам. Нет, не только для мести женился я на тебе, подумал Александрос.

Тонкий фарфор отливал золотистым светом, вино красиво горело рубиновым пламенем в высоких хрустальных бокалах. Келли любила это время суток в Греции, когда дневной жар и ночная прохлада переплетались в уютные сумерки. Когда щеки еще горели от солнечных ласк, а щиколотки зябли от каждой новой волны прохладцы.

— Я успела позабыть, как здесь хорошо, — тихо прошептала Келли, замученная напряженным молчанием за столом.

— Да неужели!.. — пренебрежительно сказал Александрос.

У Келли тотчас отпала всякая охота продолжать разговор. Вместо радости от приятного досуга она почувствовала, как стремительно нарастает головная боль. Лишь через пять минут девушка предприняла очередную попытку завязать беседу:

— Ты прав, я очень устала. День выдался на редкость насыщенным, — сказала она и попробовала улыбнуться Александросу.

Супруг отделался кивком головы. Ничто не должно было отвлекать его от разжевывания пищи, заботливо приготовленной к долгожданному ужину дома его искусным поваром.

Келли тяжело вздохнула и вновь обратила свой взор в окно.

Александрос незаметно для нее ехидно ухмыльнулся.

Расходясь после ужина по своим комнатам, Александрос указал Келли на свою дверь и произнес:

— Не забывай, эта дверь для тебя всегда открыта.

На что Келли ответила испуганным взглядом и скрылась в своей комнате.

Александрос вошел к себе. Он не стал включать электрическое освещение — огромная луна щедро заливала его спальню молочным сиянием. Точно такое же лицо ночи заглядывало в спальню Келли… Он дал ей срок самой решать, когда стать ему настоящей женой. Но это время не могло длиться вечно. В его намерения не входило позволять ей править его желанием, ограничивать потребности его плоти, пренебрегать его мужским магнетизмом. Он отпустил ее этой ночью лишь для того, чтобы овладеть ею потом с утроенной страстью.

Проснувшись утром, Келли приняла душ и быстро оделась в простые шорты и майку. Затем спустилась на кухню.

Tea была крайне нелюбезна к ней с момента приезда. Увидев Келли, она лишь процедила что-то невнятное и вернулась к своим делам, которые были, по всей видимости, неотложнее завтрака супруги хозяина.

Келли тяжело вздохнула и перешла в столовую, где уже было накрыто к завтраку.

Поев, Келли на свой страх вновь заглянула в кухню и спросила у Tea, где Александрос. В ответ экономка пробормотала что-то нечленораздельное. Келли расшифровала это как «отъезд хозяина на весь день в афинский офис».

Келли рукоплескала и радовалась в душе, вслух же протянула: «А-а…», после чего вышла прогуляться.

Радость и одновременно разочарование — вот что она почувствовала, сев на любимую скамью в любимой беседке, увитой виноградом. Он оставил ее на весь день, и, если не принимать в расчет холодного отношения Tea, это повод почувствовать себя свободной. С другой стороны, она уже больше суток его жена, но при этом как бы и не жена… Его россказни про влечение оказались какой-то ложью, многообещающие поцелуи не возымели продолжения, он игнорирует свою жену — а это обидно…

Келли гуляла по дому и саду, вспоминала беззаботное детство, шумные вечеринки юности. С каждым местом было связано особое воспоминание, она посетила их все, кроме одного, которое сознательно избегала, — то место у балконной двери патио, на фоне которой их запечатлел чей-то фотоаппарат.

Вернувшись вечером из Афин, Александрос почувствовал, что неимоверно устал. Крупные капли болезненной испарины покрывали его лоб.