— Прапорщик Бородаев Аскольд Трифонович, командир второй роты Булатовского полка. — представился прапорщик, в свою, «гражданскую» бытность, два года назад, вынужденный уйти с последнего курса Казанского университета, факультета правоведенья, после мутной истории, связанной с загородными прогулками с супругой одного из преподавателей: — Так что данного мещанина беспокоит?

— Продажа спиртных напитков населению при отсутствии соответствующей лицензии и разрешения на оную деятельность в этом месте, выданную градоначальником.

— Господин губернский секретарь… — флегматично ответил прапорщик: — Очевидно, что оный мещанин, вольно или невольно, ввел доблестные органы полиции в заблуждение. Очевидно же любому, разумному человеку, что никакой торговли, а тем более, алкоголем, здесь не ведется. Если бы вы обыскали палатки, то не нашли бы ни одного рубля, ни одной копейки, но так как это объекты военные, и никаким обыскам или досмотрам со стороны гражданских властей не подлежат, то вам следует поверить мне на слово, что все так и обстоит.

Полицейский начальник задумался, пытаясь обдумать слова странного военного, да так глубоко, что Карп Никитич, понимая, что десять рублей рискуют быть истрачены зазря, а завтра ему предстоит тяжелый разговор с хозяином, не выдержал и выдвинувшись из тени, зашептал в ухо главного полицейского чина.

— И что вам нашептывает этот наушник? — усмехнулся офицер.

— Почетный гражданин утверждает, что вы, господин прапорщик, все-таки, торгуете спиртным без лицензии…

— Ни слова больше, Кирилл Мефодьевич. — поднял палец прапорщик: — Не надо произносить слов, за которые вам будет, впоследствии стыдно. Согласно императорскому уложению, купля продажа на территории империи ведется посредством государственных средств платежа, а именно, эмитированных государственным банком рублей и копеек. Если этот малахольный намекает вам про те бумажки, что добрые господа мастеровые кидают в ящик для пожертвований…- как по волшебству, в глубине притихшей палатки вспыхнул еще один магический фонарик, висящий, аккурат, над железным ящиком, с криво приклеенной бумагой, на которой кто-то старательно вывел «На благие дела»: — То эти бумажки к деньгам никаким образом не относятся, соответственно никакой продажи тут не имеется.

— Но это же натуральный кабак! — воскликнул, выведенный из себя полицейский начальник, понимающий, что разговор идет не в той тональности, к которой он привык.

— И опять вас злостно ввели в заблуждение, уважаемый Кирилл Мефодьевич. — корректно прервал его прапорщик: — Эти палатки являются полевым лагерем Булатовского полка, в котором проходит празднование нашего национального праздника — Дня защитника священных рубежей, который празднуется вместе с широкими кругами местного населения. Вон, у нас и плакат, соответствующий висит. А по договору между княжеством и империей, пункт тридцать два, подпункт четырнадцать, воинские подразделения княжества, в интересах государства, вправе передвигаться по любым местностям и останавливаться во всякой точке, если будет в этом необходимость. Вот, мы здесь и остановились. А сейчас проводим праздничные мероприятия.

Проследив за рукой офицера, губернский секретарь прочитал белые буквы, выведенные на растянутом кумаче, что сложились в простые, но, в тоже время, великие слова: «Народ и армия едины!»

— Господин прапорщик…- полицейский неуверенно кивнул на транспарант: — Осмелюсь спросить, а лозунг сей согласован там?

Голубев неопределенно повертел пальцем над головой:

— Цензурный комитет не возражает?

— Ну конечно нет, это же самый коронный лозунг. Что может быть прекрасней? А вообще, Кирилл Мефодьевич, мне кажется, что нам необходимо всыпать горячих вашему кляузнику, иначе он не угомонится.