Найти обиталище Джека Морзби оказалось труднее, чем думал Аргайл, поэтому он очень удивился, когда все-таки его отыскал. Но увидел совсем не то, что ожидал. Он знал, что Морзби удалился от общества потребителей, чтобы написать Великий Американский Роман — стремление в тех благословенных краях нередкое, — но ему казалось, что сын мультимиллионера все же должен придерживаться хотя бы некоторых внешних признаков благополучия. Аргайл и прежде встречал таких типов в Италии: несмотря на принципиальное отрицание тирании потребительского общества, все они были одеты в красивые шмотки от Версаче, носили часы «Ролекс» и проживали в девятикомнатных апартаментах с видом на пьяцца Навона.

Однако молодой Морзби, судя по всему, вознамерился делать все как следует. Его дом вовсе не походил на типичную для миллионеров резиденцию, да и на особняки звезд на Беверли-Хиллз — тоже. У домов богачей есть крыши и окна. А если рамы или стекла приходят в негодность, миллионеры тут же вставляют новые, а не затыкают дыры старыми газетами. Когда с крыши падает черепица, они заменяют ее новой, а не оставляют щели, в которые хлещет дождь. У миллионеров есть перед домом сады, и в них работают садовники. Двор Джека Морзби больше напоминал свалку, где Аргайл брал напрокат машину. Следует отметить также, что миллионеры крайне редко валяются на голом дощатом полу маленькой веранды в задней части дома, курят сигаретку с весьма подозрительным запахом дыма и пьют из горла. Морзби равнодушно следил за тем, как приближается гость, потом вяло и небрежно взмахнул рукой.

— Эй, — сказал он.

Слово это, как уже выяснил Аргайл, служило характерным местным эквивалентом приветствия, прощания, удивления, тревоги, предупреждения, протеста, интереса, отсутствия интереса, а также означало предложение выпить. Американец взглянул на стоявшее рядом кресло, столкнул с него старого лохматого пса и жестом пригласил Аргайла присесть. Тот покосился на клочья шерсти, затем нехотя и осторожно присел на самый краешек.

— Пришли выразить соболезнования по поводу старикана, я так понимаю, — рассеянно произнес Джек и, щурясь, взглянул на бледное солнце, наполовину скрытое за облаками.

— Когда вы узнали?

— Лангтон позвонил, вчера вечером. А все остальное узнал от полиции, когда они разбудили меня ни свет, ни заря. Хотели, видите ли, чтобы я отчитался за свои действия. Ну, а что касается мачехи, было бы наивно думать, будто она проделает двадцать миль, чтобы сообщить сыну трагическую новость. Ей не до того, празднует, я так полагаю. Чего вы хотите?

Хороший вопрос. Что называется, вполне уместный. Проблема в том, что Аргайл не знал на него ответа. Ведь не мог же он признаться, что хочет выяснить кое-что о бюсте — с тем чтобы у него появился повод еще раз связаться с Флавией и наладить с ней отношения. Он понимал, что это звучит почти неприлично. Бессердечно, жестоко с его стороны. Кроме того, предварительные расспросы уже показали, что Морзби ничего не знает о Бернини, точнее — о бюсте. Да и спрашивать о том, почему Джек Морзби не пожелал проехать несколько миль, вернуться в музей и узнать, что там происходит, тоже было как-то неудобно. У каждой семьи свои правила и отношения с близкими.

— Просто подумал, что вам одиноко, — запинаясь произнес Аргайл. — Вы произвели на меня впечатление единственного здравомыслящего и нормального человека из всех, кто связан с музеем.

Вроде бы и причина не была упомянута, но такой ответ казался ему вполне приемлемым. Морзби как-то странно покосился на него — похоже, он был удивлен, что люди порой проявляют гуманизм и не руководствуются при этом какими-либо личными интересами.