— Замечательная работа, поздравляю, — сказала Флавия, разглядывая мадонну.

Борунна улыбнулся:

— Спасибо. Думаю, ничего получилась. Должна заполнить одну из ниш на фасаде, до полного совершенства ей далеко, но это и не требуется. Нет, ей-богу, должен признать, она получилась даже лучше, чем я ожидал. У нас просто времени нет на более тщательную отделку.

— Ну, этого все равно никто не увидит.

— Не в том дело. Старым мастерам было не все равно, увидит кто-либо их огрехи или нет. Они во всем стремились достичь совершенства, потому что верили: их работа — дар Господу Богу, а уж он-то заслуживает самого лучшего. Теперь таких нет. И совсем не важно, заметят ли туристы из Германии или Англии разницу, им главное — сколько все это может стоить. Дух настоящего созидания утрачен навсегда.

Борунна осекся, на его лице появилось насмешливо-виноватое выражение.

— Моя идея фикс. Вы, наверное, сочтете меня старомодным. Прошу прощения. Ведь вы приехали сюда не за тем, чтобы слушать разглагольствования старика. Чем могу помочь?

— А? — спросила Флавия, с трудом отрывая взгляд от статуи и вновь возвращаясь в настоящее. — О да. Дело не столь уж и важное, но я немного ограничена во времени. Речь идет об одной… работе, автором которой, возможно, являетесь вы.

Борунна заинтересовался:

— Вот как? И когда это было?

— Мы не совсем уверены, — смущенно продолжила Флавия. — Примерно во второй половине двадцатого века. Для Гектора ди Соузы.

Мастер впал в задумчивость.

— Ах, для Гектора!.. А он все еще здесь? Не видел его целую вечность. Так, дайте-ка сообразить…

Шеф полиции оказался прав: Борунна был немного не от мира сего. Его тихий голос и добрые глазки почему-то заставляли вас чувствовать себя не в своей тарелке. Он не походил на шустрых, наглых и хватких деляг от искусства, заполонивших нынче мир. Святоша, иначе не скажешь.

— Мы должны пойти домой, — заявил старик. — Уже время обеда, и пока вы будете есть, я постараюсь разыскать кое-какие бумаги. Жена не простит мне, если я скажу, что сегодня к нам приехала красивая женщина из Рима, а я даже не пригласил ее в дом отведать всякие вкусности, на которые она у меня мастерица.

Они двинулись к дому, и по дороге Борунна объяснил, что знал Гектора много лет, с тех самых пор, как испанца занесло в Рим после войны. Тяжелые тогда были времена. В ту пору тридцатилетний Борунна был женат и работал над реставрацией Ватикана, изрядно пострадавшего во время войны. Гектор же буквально сбивался с ног, скупая произведения искусства и пытаясь продать их немногим оставшимся в Европе людям с деньгами. Покупателями его в основном были швейцарцы и американцы. Но даже им всучить что-либо было нелегко.

Борунна был огражден от опасностей и житейских неурядиц: в Ватикане у него имелись постоянная работа и приличный по тем временам заработок — большинство тогдашних римлян похвастаться этим не могли. И еще этот страшный дефицит. Не хватало буквально всего — еды, одежды, тепла, бензина, причем не важно, были у тебя деньги или нет. И они с ди Соузой помогали друг другу чем могли. Борунна одалживал ему деньги, а ди Соуза возвращался с дарами.

— Какими дарами? — спросила Флавия. Борунна немного смутился.

— У Гектора была развита предпринимательская жилка, вокруг него вечно вертелись самые разные люди, друзья, деловые партнеры, и с каждым он умел договориться.

— Вы имеете в виду черный рынок?

Он кивнул:

— Да. Но все это так, по мелочи. Лишь для того, чтобы можно было свести концы с концами и иметь самое необходимое. Вы слишком молоды и не помните те трудные времена, вам трудно представить, какие ухищрения требовались, чтобы раздобыть пол-литра оливкового масла.