— Два.

— И когда это было?

— Что именно?

— Когда ему заплатили?

— Сразу же после доставки. На сей раз Морзби решил не рисковать.

— А когда вы впервые увидели бюст и предложили ему?

— Несколько недель назад.

— Нельзя ли поточнее?

— О Господи, да не помню я! Кажется, в первую неделю мая. Всю сделку удалось провернуть очень быстро. Уверяю вас, у меня не было тогда ни малейшего сомнения в том, что ди Соуза является законным владельцем бюста. Если вы сумеете доказать обратное, думаю, музей будет настаивать на возвращении Бернини законным владельцам. И понесет все связанные с этим расходы… Я всегда знал, что его рано или поздно найдут, — добавил он после паузы. — Вещи такого класса и размера надолго не исчезают.

— Однако этот бюст пропадал целых сорок лет.

Вместо ответа Лангтон лишь пожал плечами и повторил, что рано или поздно бюст должен был отыскаться.

Настало время попробовать другой подход, подумала Флавия. Уж слишком сильно задел ее Лангтон в Риме, к тому же она была твердо убеждена, что с бюстом связано слишком много лжи и обмана и Лангтону это прекрасно известно. Этот тип весь день ей испортил своей самоуверенной и спокойной манерой держаться, говорившей о том, что пришить ему они ничего не смогут. Впрочем, возможно, в этом он и прав.

— Вы ненавидели Тейнета за то, что он занял ваше место. И были одержимы идеей устроить ему саботаж, чтобы рано или поздно его выгнали из музея. Я права?

Флавия очень возгордилась своей фразой. «Одержимы идеей», это надо же! Данное словосочетание она услышала по телевизору в самолете, когда вдруг проснулась в три часа ночи и увидела, что пассажирам показывают кино. Позже она спросила Аргайла о значении этой идиомы. Однако на Лангтона ее лингвистические изыски не произвели ожидаемого впечатления. Его скорее занимала сама суть утверждения.

— Саботаж — слишком сильно сказано. И ничего личного тут не было. Просто я считаю Тейнета опасным для музея. Ну, вы понимаете.

— Нет. Я наслышана как раз об обратном. Будто человек он кроткий и мягкий.

— В таком случае вы ничего не смыслите в музейной жизни. Некогда музей Морзби был очень милым и славным заведением. Небольшой, уютный, обстановка самая приятная, и это несмотря на присутствие Морзби. Он всегда терпеть не мог людей искусства, считал их жуликами и бездельниками. И вот появляется Тейнет, а вместе с ним — и идея создания Большого Музея.

— И что с того?

— Большой Музей — это не просто большое здание и богатая коллекция. Для его создания прежде всего необходим большой административный аппарат. Всякие там комиссии, комитеты и подкомитеты по развитию, фондам, формированию бюджета. Строгая иерархия, планирование. И Тейнет постепенно превратил музей в место, где скучно и противно работать, как, скажем, в «Дженерал моторс».

— И вам это не нравилось.

— Нет. Да и работала эта система плохо. Ведь изначально музей Морзби был составлен из избранных и весьма любопытных коллекций, отмеченных индивидуальностью. Теперь же он копирует любой другой большой музей мира, где непременно должны быть представлены все великие школы изобразительного искусства, от Рафаэля до Ренуара. Но проблема в том, что все действительно хорошие картины этих мастеров уже давным-давно находятся в других музеях. Тейнет укомплектовывал свое детище объедками с барского стола, и музей превратился в посмешище.

— Так почему же вы не ушли, если вам там все не нравилось?

— Во-первых, из-за хорошей зарплаты. Во-вторых, мне нравилось быть единственным здравомыслящим человеком среди этих дикарей.