— Как думаешь, сколько весит эта штука?

— Хоть убей, не знаю. Тонн пять, да?

— Нет, серьезно.

— Да не знаю я. Около центнера? Что-то в этом роде.

— А как считаешь, сколько весит бюст?

Аргайл пожал плечами:

— Фунтов семьдесят? Может, больше.

— Но на этой бирке написано, что вес ящика составляет сто двадцать фунтов. Выходит, теперь ящик весит ровно столько же, как тогда, когда переходил через таможню с Бернини?

— Гм…

— Это означает, что бюст из кабинета Тейнета никто не крал. Это, в свою очередь, означает…

— Что?

— Да то, что тебе придется искать другой ящик для переправки останков ди Соузы. А мистер Лангтон должен нам кое-что объяснить.

В тот же день у Флавии состоялся еще один серьезный разговор, с Дэвидом Барклаем, которого она нашла в его офисе. Шикарное заведение — повсюду толстые ковры, секретарши, разные чудеса современных высоких технологий. И все, как водится, исключительно в белых тонах; странно, что местное население не приветствует этот цвет в своих домашних интерьерах.

Флавия изо всех сил пыталась внушить себе, что личная антипатия никак не может служить основанием для обвинений. Но такие мужчины, как Барклай, внушали ей стойкое отвращение. Было в его прическе нечто такое, что приводило в бешенство, заставляло предположить, что характер и мнения этого человека столь же тщательно разглаживались, нивелировались на протяжении многих лет, поэтому перестали существовать вовсе.

Сама обходительность и вкрадчивость, столь же безлик, как и белый диван, на котором сидит, адаптирован к любым обстоятельствам и не желает оскорбить кого бы то ни было.

Впрочем, оскорбительным ей казался вовсе не тот факт, что Барклай потратил целое состояние на свои костюмы и стрижки, туфли и золотые запонки; ведь Флавия, в конце концов, была родом из Италии. Итальянские мужчины всегда отличались тщеславием и суетностью, любили блеск мишуры. Одевались, чтобы произвести впечатление на самих себя, часто преуспевали в этом, и их мало заботило мнение других людей. Но тщеславие в случае с Барклаем отступало на второй план; он создавал себя с целью производить впечатление, прежде всего на других. И старался не выдавать при этом своего истинного «я».

Вести с ним беседу было трудно. Развязать ему язык было можно, лишь упомянув, что с учетом всех обстоятельств ему крупно повезло, и он пока что еще не попал за решетку. Но говорить этого Флавия просто не имела права, и она страшно нервничала, опасаясь ляпнуть что-нибудь лишнее. Она решила начать с общего, стала расспрашивать об убийстве.

— Ничем не могу помочь. Даже абстрагируясь от действительности, не вижу, не понимаю, кому было выгодно убивать Морзби.

Просто удивительно, подумала Флавия, как порой люди отказываются видеть собственную заинтересованность в деле. Анна Морзби наследует миллиарды; Барклай вполне может рассчитывать на свою долю; Лангтон хочет занять место Тейнета, сам Тейнет копает под Стритера; Морзби-младший обижен, что ему не досталось ни гроша. Все эти люди страшно нервничали и переживали, зная, как старик собирается распорядиться деньгами. И Барклай, адвокат, законник, не видит и не понимает, кому это могло быть выгодно. Просто поразительно!

— Что же касается бюста, могу сказать лишь следующее: я дал добро на перевод денег на счет в швейцарском банке, чтобы заплатить за него.

— И больше никакого участия вы в его приобретении не принимали?

— Помимо этого, нет. Я впервые услышал о бюсте, когда мне позвонил Морзби и велел поспешить с оплатой. Покупки предметов искусства — это не мой бизнес. Я лишь оплачиваю их. Вернее, оплачивал.

— Вы не заметили здесь ничего необычного? Ничего, что показалось бы вам странным?

— Нет.