Морелли появился в доме через несколько минут после Флавии и сделал все, чтобы помочь ей. Нет, он определенно заслуживал восхищения: еще в машине взял шприц с обезболивающим и всадил его прямо себе в десну. Сам, без всякой посторонней помощи. Аргайл содрогался при одной только мысли об этом. Даже когда дантист делает это — и то ужасно. Потом Морелли схватил второй револьвер и кинулся вслед за Флавией. Он бежал по улице, и его заметили из машины подкрепления, они тоже поехали следом. Из этой машины было вызвано дополнительное подкрепление, и вскоре вся улица напоминала поле битвы. Кругом мужчины в камуфляже с серьезными, даже мрачными лицами переговаривались по рациям и расхаживали с автоматами. Это, разумеется, пробудило «стервятников», и через час они слетелись со всех сторон — представители прессы в полном составе. Было заметно, что местные жители этого не одобряют. Наблюдательный комитет района даже собирался выступить по этому поводу с самыми резкими заявлениями на своем ежегодном заседании.

Все они, конечно, немного опоздали. К этому времени всеобщее возбуждение уже улеглось. Но, как сказал Морелли, в новостях это будет выглядеть потрясающе, а ему надо думать о дальнейшем продвижении по службе.

Нет, слишком разговорчив он не был; в спешке перебрал с дозой обезболивающего, и теперь вся нижняя часть лица, губы и челюсть у него закаменели. Зато зуб перестал болеть. Но речевые способности были явно ограничены.

Когда потребовались объяснения, Морелли лишь смог неразборчиво пробормотать несколько слов, а потом языком жестов дал понять, что говорить будет Флавия. Счел, что лучше сохранить силы для выступления перед репортерами, ждущими снаружи.

— Все очень просто, если вдуматься хорошенько, — так начала она свою речь.

Вообще-то больше всего на свете Флавии хотелось вернуться в отель и поразмыслить обо всем в тишине и покое. Ведь еще недавно выстроенная ею система объяснений дала небольшой сбой. И она отчаянно пыталась сообразить, почему именно так произошло.

— У нас было два разных дела, развивавшихся параллельно. Стоит только понять это, и все сразу становится на свои места. Проблема заключалась в одном: почти все время мы считали, что два эти дела, кража бюста и убийство, связаны между собой.

Давайте начнем с убийства Морзби. Как вам известно, мы только что арестовали его сына; устроили ему ловушку, придумав историю с несуществующей пленкой. К сожалению, он на нее не купился. Зато знал, что Джонатан Аргайл будет здесь. Джек Морзби следил за нами, видел, как мы с Морелли вышли из дома за аптечкой, и понял: вот прекрасный шанс застать Аргайла одного. Он хотел убить Аргайла, но в результате сам едва не погиб.

Вы спросите, зачем ему было убивать Аргайла. Ответ прост. Уйдя с вечеринки в музее, Джонатан зашел в кафе перекусить, а потом пешком отправился в отель. Он вышел из ресторана примерно через сорок минут после убийства, а еще десять минут спустя переходил дорогу. Мыслями Аргайл, как всегда, витал в облаках, и его чуть не сбил грузовик.

Поскольку он живет в Риме, где с ним часто происходили такого рода истории, он не придал этому случаю большого значения. Однако все же поведал о нем Джеку Морзби, с которым сдружился на вечеринке. Сообщил, что его едва не переехал темно-красный грузовик.

Я выяснила, что Джек Морзби водит темно-красный грузовик, а алиби на момент убийства у него было следующее: он уехал домой и находился там. И если бы кто-нибудь заметил его вблизи музея минут через пятнадцать после убийства или около того, это бы грозило нешуточными осложнениями. Что он там делал? Вот какой бы возник вопрос. Джек Морзби чувствовал, что сидит на бомбе с часовым механизмом.