А и поп этот московский, отец Иван Лукьянов, подозрителен. И туда из Москвы ехал, в Царьград, так все высматривал да вынюхивал и назад теперь с караваном торговых московских людей шел, так тоже до всего докапывался. Уж не подослан ли кем?..

Вот уж и солнце высоконько взошло. Казак Охрим, что приехал из Паволочи, успел соснуть и идет к батьку-полковнику. Палий сидит на рундуке, в холодку, под навесом своего дома, и завтракает: на белой скатерти, постланной на небольшом дубовом столе, стоит сковорода с шипящею яичницею; тут же на столе белая «паляниця», хлеб, огромный каравай, с воткнутым в него ножом; тут же и «пляшка» с «горилкою-оковитою» и серебряная с ручкою чара. Палий ест шипящую яичницу, прямо со сковороды, круглою деревянною ложкою… Тут же и собаки облизываются…

– Що, Охриме, выспався? – спрашивает старик, завидев казака.

– Выспався, батьку.

– А снидав?

– Снидав.

– А оциеи не цилював? – указывает Палий на бутыль с водкой.

– Зачепив трохи, батьку, – улыбается Охрим.

– А ну, зачепи ще. – И Палий наливает чару.

Охрим бережно, словно Чашу с Дарами, берет чару в правую руку, потом передает ее левой, широко крестится, снова берет чару в правую руку и опрокидывает ее под усы, словно в пропасть…

– На здоровьячко, – говорит Палий, утирая рушником губы.

– Нехай вас Бог милуе, батьку, – отвечает Охрим, ставя чару на стол.

– Теперь побалакаемо… Що там у вас у Паволочи?

– Спасибо Богови, усе горазд.

– Козаки не скучают?

– Скучают, батьку… На долонях, кажуть, шерсть пророста…

– Оттакои! Як на долонях шерсть пророста?

– Давно, кажуть, ляхив не били, тим и пророста!

– Эч, вражи дити… А що пани моя стара?

– Пани матка здоровеньки, кланяются.

– А московського попа бачила?

– Бачили… вони ж его й привитали и обидом частували.

– А купци московськи, що з им були?

– И их пани матка частували… Не нахваляться москали. – «От, – кажуть, – так полковниця! Вона, – кажуть, – и цилым полком управит, хочь на войну, так поведе…»

– О! Вона баба-козак у меня, – улыбаясь и моргая сивым усом, говорит Палий.

– Та козак же ж, батьку…

– Козак-то козак, тилько чуб не так…

И Охрим осклабляется на эту остроту старого полковника.

– Москали казали, що пани матка у нас така, як он у их Москви була царевна Сохвия, козырь-дивка…

– Эге! Козырь-дивка… Высоко литала, тильки царь ий крыла прибуркав.

Разговор шел о второй жене Палия, на которой он женился уже в Хвастовщине, когда начал превращать «руину» в цветущую Украйну. Палииха была женщина умная, энергичная, как раз под пару неугомонному старику, этому Иисусу Навину Заднепровской Украйны, который на время остановил солнце Западной Малороссии, склонявшееся к закату и погружавшееся в мутные воды Речи Посполитой. В отсутствие мужа, который был в беспрестанных разъездах, то воюя с поляками и татарами, то сооружая крепости, Палииха брала правление полком и землею в свои умелые руки, и из этих рук ничто не вываливалось: она отдавала приказы казацким старшинам, выслушивала их доклады, держала суд и расправу, принимала посланцев со всех мест – из Киева, из Батурина, от польской шляхты.