– А на що вона теперь, батюшка? – в свою очередь невозмутимо спрашивает казак Голота. – И так тепло…

– Как на что? Наготу прикрыть…

– На що ж прикрывати те, що Бог козакови дав? – озадачивает Голота новым философским вопросом. – Бог ничего худого не дав козакови…

– Так-то так, а все же студно…

– Ни, батюшка, не холодно, саме впору…

Вот и говори с ним! Но в это время к каравану подходит хорошо одетый казак при оружии и также просит благословения у священника в свою массивную пригоршню. Получив его и как бы боясь просыпать, он продолжает держать перед собой пригоршню и говорит:

– Пани матка полковникова прислала мене до вас, запрохати вас до господы.

– А кто это пани матка полковникова? – спрашивает отец Иван.

– Пани матка, батькова Палиива жинка.

– А! Спасибо-спасибо на добром привете… Ради ей, матушке, поклониться… Как с дороги малость приберемся да пообчистимся, так и явимся к ней на поклон. Только где б нам, у какого доброго человека остановиться в избе?

– А в мене, батюшка, – радушно предлагает голый казак.

– У тебя, сын мой? – удивленно спрашивает батюшка.

– Та в мене ж… У мене сорочки хочь и нема, так хата е: бо хату пропити неможно – пани матка зараз чуприну почуха.

– Какая пани матка?

– Та вона ж, вона ж, пани полковникова. Вони в нас строги…

– Ну, спасибо, друг мой… Где ж твоя изба?

– У меня не изба, а хата…

– Ну, пущай будет хата… Где ж она?

– А он де, колы вербы, без ворот… Ворота пропив, та на що вони козакови?

И словоохотливый, радушный голяк, важно накренив свою высокую смушковую шапку набок, повел гостей к своей хате.

– Хата добра… А жинка в мене умерла, от и никому сорочки пошити, – объяснял он отсутствие на себе костюма. – Були сорочки, що ще покийна Хивря пошила, так як було подивлюсь на них, згадаю, як вона шила та усякими стежками та мережками мережила их, та зараз у слезы… Ну и пропив, щоб не згадувати та не тужити по жинци…

И бедняк горестно махнул рукой. Две крупные слезы, выкатившись из покрасневших глаз, упали на пыльную дорогу.

И двор, и хата Голоты представляли полное запустение. Хата была новая, просторная, светлая. И снаружи, и внутри она была чисто выбелена, разукрашена красною глиною, узор на узоре, мережка на мережке!

– Се, бачь, все вона, Хивря, розмалювала… От була дотепна! – грустно говорил бедняк, показывая гостям свое осиротелое жилье.

В хате то же запустение, словно недавно отсюда вынесли покойника, а за ним и все, что напоминало жизнь, счастье… Стол без скатерти и солоницы, голые лавки, голые стены, голые нары без постели… Только под образами висело расшитое красною и синею заполочью полотенце, оно одно напоминало о жизни…

Гости, войдя в хату, набожно помолились на образа.

– Оце ии рушник Хиврин, – говорил Голота, показывая на полотенце. – Оцим рушником нам пип у церкви руки звъязав, навеки звъязав… Так смерть развъязала. Нема в мене Хиври, один рушник.

И бедняк, упав головою на голую доску дубового стола, горько заплакал:

– Один рушник… один рушник зостався… щоб мени повисити на ёму…

Не более как через час после этого московские проезжие люди были уже на Палиевом дворе. Они несли с собою подарки для пани полковничихи: отец Иоанн нес несколько крестиков и образков, вывезенных им из святых мест; купцы московские – кто турецкую шаль, кто сафьянные, шитые золотом сапожки, кто нитку кораллов, кто коробок хорошего цареградского «инджиру».